– Да, – коротко бросает. Во взгляде на миг что-то смягчается. Пальцы стажера подрагивают от ярости, сердце заходится бешеным ритмом. Эмилия вызвала в нем ураган, способный сокрушить все на своем пути.
Николай и Герман грузят коробки молча, выпуская все накопленные эмоции через физический труд. Высоцкий бросает короткие взгляды на парня, чувствуя растекающуюся внутри благодарность. Забота и внимание, проявленные малознакомым коллегой, отзывались теплом. Заметивший его состояние и вышедший, чтобы поддержать, Николай не был похож на друзей Германа: было в нем нечто светлое, не испачканное властью и развратом блестящего мира. Нечто сильное, стойкое и спокойное в своей уверенности. Он был парнем из мира, в котором Высоцкий еще пару месяцев назад так боялся оказаться. Сейчас, все больше проникаясь к простым коллегам, терзаясь мыслями о сопернице, все это становилось родным, привычным, таким как должно. С каждым рабочим днем парень становился все дальше от мира, где они с друзьями пили в барах, хохотали, снимали девочек и проводили беззаботные ночи, где все сверкает и блестит от стоимости. Каждое чувство, пробуждающееся к Эмилии или работникам отеля, также отдаляло его, утягивало за собой, пусть он и сопротивлялся, цеплялся за то, что считал более важным: Кристину, друзей-мажоров, статус.
Очередной ящик оказывается для Николая слишком тяжелым, парень кивком просит Германа подойти. Подмечает напряжение стажера: челюсти сжаты, проступает вена на лбу, играют желваки.
– Ненавижу, – выдохнул Герман, глядя в стену. Мысли путались: Эмилия, Шилов, собственное бешенство. Он не собирался этого говорить вслух.
– Ты правда её ненавидишь или себе врешь? Со стороны похоже скорее на второе, – Николай прищуривается, разглядывая Германа. Ловит его на личном, почти интимном. Герман встряхивает головой недовольно, прогоняя тень сомнения, возникнувшую мгновенно. Признать, что портье прав, значит проиграть самому себе и Эмилии.
– Правда ненавижу, – говорит тихо, не веря сам в свои слова.
Видит по лицу коллеги, что и тот не посчитал ответ убедительным и правдивым. Хочется оправдаться, сказать, что Эмилия Волкова его самый злостный враг, что он до глубины души презирает ее, но Герман сжимает губы в тонкую линию, замалчивая все свои мысли. Это неправда, так к чему обманываться и обманывать? На душе горько, тошно.
– Хорошо, давай закончим и еще один перекур, – Николай позволяет ему остаться при своем, не спорит, просто оставаясь рядом. Он наконец осознал, что именно это его и спасло. Не уговоры, крики или утешение в выпивке, а тихая забота, внимательность со стороны того, кому не нужно было показывать себя «крутым». И за этим стояло нечто большее, чем жалость: тихое, но неопровержимое доказательство, что в этом холодном мире на него всё же не всем наплевать. Это открытие было горьким и сладким одновременно.
Ощущение простого незамысловатого человека рядом, способного разделить его чувства, молчаливого и терпимого было непередаваемым. Не похожий на его друзей, Николай казался даже роднее. Герман бросил еще один благодарный взгляд на коллегу, принимая решение, что в будущем им стоит еще пообщаться. Тихое успокоение, следующее за Николаем, было тем, в чем стажер нуждался.
Тишина кабинета была звенящей, когда Герман зашел. Эмилия молча склонилась над бумагами, что-то записывая, помечая и периодически просматривая в мерцающем экране. Щеки девушки были красноватыми, а губы искусанными, что сразу бросилось в глаза.
– Почему ты еще здесь? – грубо, бесцеремонно, нарушая установившийся в офисе порядок. Волкова вздрагивает, поднимает глаза.
– Что? – девушка смотрит спокойно, отстраненно, надежно укрывая внутри накатившую печаль. Она видит покрасневший кулак Германа, почти черные глаза, сжатые зубы. Злость соперника ощущается физически, по коже бегут мурашки, встают волоски.
– Почему ты еще не у Шилова? Почему не ползаешь там на коленках, чтобы заручиться «лояльностью»? – повторяет слово в тоне начальника, вторя его тембру и ритму. Смотрит колюче, ядовито. Волковой больно от его слов, от взгляда, в котором нет ни тени прежней нежности и заботы.
– Мне это не нужно, – тихо, устало. С каждым днем Эмилия все больше походила на приведение, тихую тень самой себя. Стажировка её разрушала.
Герман в пару шагов оказывается рядом с её столом, наклоняется к девушке, позволяя рассмотреть свое лицо, вынуждая прижаться к спинке стула и отодвинуться.
– Еще как нужно, кошечка, иначе ты не выиграешь, – видит, как сжимается, как побаивается его, но гордо, с приподнятым подбородком принимает его нападки. Укрывает за внутренними стенами всю боль и отчаяние. Эмилия встает медленно, обходит стол под оценивающим взглядом соперника, уже занявшего иную позу: руки сложены на груди, спина напряжена.