Заглядывает ему в лицо, становится близко-близко, дышит одним воздухом, взывая в Германе смятение. Она уловила его слабость ещё тогда, когда осознала собственную тягу к нему. И теперь пользовалась этим без тени сомнения, наслаждаясь тем, как ему сложно сохранять холодность, как неподвластно телу сдерживать ту бурю, что она так легко поднимала внутри него.
– Ты не имеешь права мне это выговаривать, – тыкает его в грудь пальцем, усиливая эффект от слов. Герман щурится, перехватывает её запястье, сжимает в своей большой ладони, обездвиживая и на пару секунд выводя из состояния уверенности и равновесия. Еще прохладная после улицы кожа прикасается к горячей. Твердое, собственническое прикосновение, заставляющее сердце пропустить удар.
– Готова на все ради победы, отличница? – грубо, метко и прямо в цель. Намекает на то, что хочет получить от девушки Шилов.
– Какое тебе дело, Герман? – получается сдавленно, почти отчаянно. Его слова ранят, обижают. Она снова чувствует себя той самой маленькой девочкой, брошенной и отвергнутой, не нашедшей себе места. – Думаешь, я твоя собственность? Один раз поцеловал, утешил и все? Или ты ревнуешь, что Шилов может позволить себе то, на что у тебя духу не хватает?
Фраза оборвалась на полуслове, голос сорвался в хриплый, надтреснутый шёпот, выдавая все: всю боль, всю накопленную горечь. Смотрит в глаза Германа, еле заметно отшатнувшегося от такой прямой, бьющей в цель нападки. Парень холодеет внутри. Все успокоение, пришедшее с помощью Николая и физического труда, улетучивается, уступая место ярости и боли. Герман приближается, нависает над девушкой, продолжая удерживать её кисть в плену своей руки. Его пальцы холодные, сжимаю с силой, способной оставить следы.
– Ревновать к нему? Да мне плевать, хоть прямо сейчас беги и ножки перед ним раздвигай, – усмехается наигранно, скрывая каждую эмоцию, способную выдать правду, отводя глаза на пару мгновений. Не отпускает руки, прикосновение начинает обжигать. Эмилия не сбрасывает его пальцев, позволяя удерживать ее, где-то в глубине души наслаждаясь вниманием. Ядовитым, болезненным, но вниманием.
– Врешь, – Эмилия почти шипит, вскидывает голову с вызовом, ловит парня на его лжи, прожигая взглядом. – Ты рвешь и мечешь, потому что он посягнул на то, что ты считаешь «своим». Ты в ярости, что он посмел тронуть твою собственность. Даже если ты меня ненавидишь, даже если презираешь и не хочешь видеть, тебе все равно тошно, что он может меня у тебя отнять.
Волкова уже давно обдумывала эту мысль, готовила её для очередной перепалки, но боялась использовать. Парня, который утешил её от приступа паники, который держал её в кольце своих рук и согревал теплом, обижать не хотелось. А вот парня, который сейчас почти кричал на нее, который извечно язвительно отвечал и оскорблял, она готова была ранить в самое сердце.
Герман молчит, но не отходит. Шумно дышит, разглядывая лицо девушки перед собой. Покусанные розовые губы, спадающие на лоб светлые пряди челки, глаза-озера, покрасневшие щеки. Он видит перед собой снова ту дрожащую, просящую помощи девушку, ту Эмилию, которую он прижимал к себе одновременно чтобы утешить, и чтобы получить желаемое. Ту соперницу, которую отчаянно хотел почувствовать в своих руках, попробовать снова на вкус.
– Чего ты хочешь, Герман? – ядовито, сдерживая любой свой порыв к нему, похоронив животное желание снова ощутить сильные ладони, снова прижаться к холодным губам со вкусом табака и леденцов.
Рука парня тянется к её щеке, когда он обдумывает вопрос. Неосознанно, рефлекторно, пока Высоцкий плавает в собственных мыслях. Он касается мягко, открытой ладонью, успевает провести пальцами прежде, чем сам себя одергивает. Эмилию прошибает током, мурашки расползаются по спине и рукам.
«Пожалуйста, коснись еще раз», – рефлекторная, ядовитая мысль. Волкова прикусывает губу, отстраняется от парня, боясь своей тяги к нему.
– Ничего, – тихо, уже без ярости, опустошенно и потерянно.
Он с невероятным усилием вдавил внутрь ту слепую, дикую ярость, что требовала завладеть ей целиком: притянуть, ощутить под пальцами дрожь, пометить как свою. Мысли путались: запах её кожи, линия шеи, которую хотелось прикусить до хриплого стона. Стискивает челюсти, одергивает руку.
– Вот и все, – девушка садится за свой стол, снова утыкаясь в бумаги, стараясь незаметно выровнять дыхание и унять сердце, зашедшееся в безумном ритме.