– Что-нибудь еще? – выставив на стол коктейли, она смотрит на Илью, не удостаивая ни секундой внимания Германа. Ошибка. Взбудораженный и нервный, этот парень становится еще большей угрозой.
– А ты еще и по-другому можешь обслужить за дополнительную плату? – блеск издевки. Внутри Эмилии растекается горечь понимания, что она для них лишь пыль под ногами, что воспротивиться их насмешкам нельзя, как бы ни хотелось, как бы ни рвалась душа.
– Нет, – почти шепотом, обессиленно. Поправляет фартук неосознанным жестом, скрывая подрагивающие пальцы от цепких глаз.
– А если подумать, а, Эмилия? Ты же любишь налаживать такие связи? – включается Влад, которому уже все доложила Кристина. Девушку встряхивает от подступающего комом гнева.
– Я сказала нет, – она снова смотрит только на Германа, ища в его глазах хоть каплю сочувствия, хотя бы грамм чести, чтобы он прекратил этот фарс. Но парень подмигивает ей, вовлекаясь в игру.
– Конечно, мы же не твои начальники, так бы ты уже на коленках ползала, – ядовито, шипяще, неосознанно выдавая свою ревность и жгучую зависть чужому положению. Воздух вокруг Волковой сгущается, дышать становится труднее. Герман бьет её по больным точкам, не стесняясь, проходясь в полную силу.
– Что-нибудь еще? – повторяет с нажимом, чувствуя резь в глазах.
– Да, принеси нам куриные ребра и побыстрее, – Илья бесцеремонный, такой же как они в своей сути.
– Только смотри, – раздался едкий, ядовитый голос Владислава за спиной, – чтобы там ничего лишнего не подмешали. Такие как ты любят помои к еде добавлять.
Эмилия сжимает кулаки, впиваясь ногтями в ладони. Горло саднит от подступающего гневного крика, глаза режет от ярости и усталости. Герман, тот самый, что утешал её в кладовке, тот парень, чьи руки она вспоминала на своем теле с теплым томлением внизу живота, сидел и поддакивал своим мерзким дружкам. Она и не ждала другого, конечно. Разумом понимала правила их игры. Но где-то глубоко внутри, под всеми слоями обиды и гордости, всё ещё теплилась та самая надежда. Хрупкая, глупая, бесполезная, лишь отравляющая израненную душу Эмилии.
«Терпи, родная, просто терпи», – нашептывала сама себе, надеясь прийти снова в норму.
Эти пятнадцать минут стали для неё глотком чистого воздуха. Пока на кухне жарились рёбра, Эмилия носилась между столами с неожиданной лёгкостью, почти наслаждаясь простотой задачи: принести, подать, убрать. Возможность не видеть самодовольные лица, не попадать под шквал насмешек, вызванных её социальным статусом, подработкой или внешностью, шанс избежать льда в глазах Германа Высоцкого – все это было для неё желанным, лакомым кусочком и она насладилась им сполна, прежде чем с кухни послышалось заветное: «Ребра в остром соусе!». Волкова перевела дух, возвращая себе самообладание.
– Ваши ребра, – награждает гневным взглядом Германа, надеясь, что он чувствует всю её ненависть, разгоревшуюся в груди пламенем, сметающую все на пути. Парень довольно улыбается, в очередной раз видя, как задел её за живое, как подрагивают её пальцы и как краснеет молочная шея. Вся его обида на нее, на Шилова, на их взаимоотношения и собственную роль во всем этом спектакле нашла свой выход.
– Ты действительно веришь, что сможешь выиграть у Германа? – вопрос разрезает тишину как нож мягкое масло.
Владислав не церемонится, окидывает девушку взглядом с ног до головы, изображая презрение и отторжение. всё это поднялось комом к горлу, сдавив его так, что стало трудно дышать. Сердце неровно и глухо забилось, словно протестуя. Она пытается стряхнуть это чувство, но ей не удается. Истерика собирается в груди, рвется наружу, грозясь подставить её, опозорить окончательно.
– Что вы имеете в виду? – спрашивает робко, неосознанно демонстрируя, как точно он ударил ее. Герман тоже оживляется, наклоняется ближе, чуть хмурится. Эми смотрит на него с последней отчаянной просьбой, надеясь, что хоть сейчас соперник проникнется пониманием, заткнет своего дружка, но этого не происходит. Горько, что они не стали даже коллегами, не то, что друзьями или кем-либо еще.
– Может поговорим о своем? – Семён вступается легко, отстраненно, скорее из интереса поговорить с друзьями, чем из искреннего сочувствия. Горечь скапливается на языке от мысли, что вступился не он. Не тот, чьи руки в темноте кладовки казались якорем. Вступился кто-то чужой, с умным видом и холодными глазами, для которого она была всего лишь досадной помехой в беседе.