– Нет, ну правда...Эмилия, – читает её имя на бейдже с фырканьем, будто выплевывая что-то мерзкое, – ты позарилась сразу на две недоступные тебе вещи.
Удерживает паузу, чтобы девушка точно расслышала каждое слово. Она будто прирастает к полу, не способная пошевелиться.
– И должность в отеле тебе интересна, и наш Герман.
– Что? – она вспыхивает почти мгновенно, не ожидавшая такого удара. Волкова была готова к очередной порции насмешек, унизительным «приказам», но не этому. Бросает на Германа отчаянный, умоляющий взгляд, сталкиваясь с ледяной стеной презрения.
– Подумай, малышка, – противно, горько, режет глаза, – ты и ноготка Кристины не стоишь, а на чужое позарилась. Вон как весь вечер пялишься.
Владислав издает смешок, улыбка ползет по его суровому лицу, смешинки закрадываются даже в глаза. Удовлетворенный своей «победой», он заглядывает прямо в глаза Эмилии, чтобы увидеть, как собираются слезы. Наслаждается зрелищем краснеющих щек, подрагивающих ресниц.
У Эмилии выдалась ужасная неделя. Произошло столько обидных и жутких вещей, что теперь Волкова не могла удержать в себе этот шторм. Развернувшись на пятках, девушка почти что рванула в сторону выхода, желая вдохнуть хотя бы раз ледяного воздуха, прочистить мысли, согнать это нещадное желание зарыдать. Опозориться так сильно – значило поставить на себе крест.
– Перегнул, – Герман хмыкает, смотря в спину Эмилии, сжимая под столом кулаки от гнева.
Ярость расходится по телу дрожью, которую приходится скрывать от цепких глаз друзей. Никто не должен видеть, что у него на душе. Герман считал, что обижать её было его правом, касаться в собственническом жесте – его привилегий. Владислав же за один вечер перечеркнул все. И теперь, глядя на Эмилию, эту девчонку с застывшими в глазах слезами, с красными щеками и шеей, с подрагивающими пальцами, он чувствовал горечь на языке, тошноту от осознания, что он позволил себе, своим друзьям насмехаться над девушкой, что была сильнее их, которая нуждалась в тепле и ласке хоть от кого-то. Но было у него и иное чувство: сладость отмщения. Высоцкий считал, что Эмилия поплатилась за сцену в кабинете, за расчетливую близость с Шиловым. Его ревность, обида, ощущение предательства нашли в травле девушки успокоение, но всего на пару мгновений.
Эмилия слышала только шум крови, стучащей в висках. Глаза заволокло пеленой, мир превратился в набор зеленых, синих, черных и красных пятен. Грудь сдавливало, сжимало, ком в горле не давал сделать вдох. Рыдания рвались наружу, заставляя девушку прижимать ладонь под ключицами в надежде остановить их. Мокрые щеки обдувало холодным ветром. Прислонившись к стене, она судорожно старалась сделать вдох.
Было обидно. До одури неприятно, что все складывалось так. Эмилия никогда бы не согласилась на это все, если бы не мать. Девушка убежала бы из отеля, уволилась из бара, съехала бы от Елены и умчала куда глаза глядят, только бы её наконец отпустило это чувство. Предательство – вот, как она могла бы назвать эту тупую ноющую боль под ребрами. Высоцкий не был ей должен, но обида внутри жгла огнем. Он утешал ее, прижимал к теплой груди, когда за окном бушевал шторм и грохотало, а теперь насмехался, глядя в глаза. В очередной раз красивые черты, уверенная осанка, весь этот безупречный лоск Германа Высоцкого вызывали не восхищение, а тихое отвращение. Потому что за этой оболочкой была пустота, или того хуже, что-то тёмное и гнилое. И с каждым таким разом становилось всё более не по себе, словно любуешься идеальной маской, за которой нет лица.
– Плачешь? Не думал, что так легко ломаешься, в отеле ты стойкая, – голос отдается мурашками по спине, нарушает тишину закоулка, заставляет Эми поднять глаза. Герман высовывается из той же тяжелой двери, которой она оградилась от «Альбиона» и его присутствия.
– Уйди, – девушка снова закрывается за тысячами стен, возводит баррикады, не желая видеть и слышать врага. Каждый раз, когда ей кажется, что он человечный, что в нем остается что-то такое, за что человек может нравится и что может вызывать симпатию, как Герман тут же обрывает все, режет на корню.
Голос предательски дрожит, когда она повторяет просьбу-приказ. Парень подходит ближе, закрывая за собой дверь. Ветер гуляет по переулку и Герман становится так, чтобы пряди Эми не раздувало ледяными порывами. Дрожь её плеч отзывается в груди глухой болью.
– Я неясно выразилась? – девушка чувствует запах его духов. Обычно манящий и дорогой, он теперь висел в воздухе тяжёлым, ядовитым шлейфом. Каждый вдох обжигал лёгкие. Внутри был странный, горький коктейль: обида смешивалась с предательской нежностью, боль – с потребностью увидеть именно его. Он делал ей больно, но и был тем единственным, кто мог это страдание прекратить. Унизительно, нелогично, до очередной рези в глазах.