Набрав в очередной раз номер, девушка задержала палец над контактом «Машулик». Ей не хватало друзей, их поддержки, надежного плеча, на которое можно опереться. Все перестало клеиться, валилось из рук. Шумно выдохнув, Эмилия зашла в полупустой автобус и нажала на вызов. В голове крутилось одно и то же: они могут отказаться. Могут не захотеть ни разговора, ни примирения. Не было ли поздно? Может эта неделя, что прошла без единого контакта, с молчащим диалогом в соцсетях и единственным абонентом «мама» в журнале вызовов, стала решающей и больше их ничего не связывает? Девушка отодвинула телефон от лица, последний раз глянув на написанное имя, сбросила вызов в тот момент, когда на том конце нажали «принять». Ощущение горечи усилилось. Мучительная пауза вынудила Волкову убрать телефон в карман, коря себя за надежду. Вибрация прошла по пальцам и заставила вздрогнуть.
– Привет, – подруга поздоровалась первая, давая Эмилии шанс начать диалог. Мурашки поползи по спине, отозвались колючками в пальцах.
– Привет, – выдохнула отчаянно, сдерживая рвущийся поток слез. Она смертельно устала, а слышать родной, любимый голос подруги было больно.
– У меня получилось слишком много супа, мы с Пашей не съедим, заедешь? – легко, непринужденно, ничего не объясняя. Надежда теплом расплылась по груди
– Через пятнадцать минут приеду, – девушка благодарно прикрывает глаза, позволяя телу чуть-чуть расслабиться. Маша всегда приглашала к ужину, если хотела помириться или настроить всех на нужный лад.
Сходит с автобуса на следующей остановке, закутываясь в пальто почти с остервенением. Из-за непогоды температура держится низкой и ночной холод пробирает до костей. Голова забита мрачными мыслями. Смена закончилась поздно, но девушка знала, что Маша и Паша ложатся позднее, а значит есть шанс час или два провести с теми, кому под силу избавить её от мучительных размышлений. Во всяком случае так было.
Мелкие, колючие капли дождя заставили её съёжиться, опустить голову и почти подбежать к остановке на другой стороне улицы. На удивление удача не подводит её в этот раз, и нужная маршрутка, сверкнув жёлтым светом фар, подкатывается почти сразу, как только Эми ныряет под пластмассовый козырёк остановки.
Девушка заняла свободное место, уставившись в привычной манере в окно. Слушать музыку не хотелось, она уже не заглушала шума мыслей, а только заставляла голову болеть. За окном пролетали одинокие деревья, многоэтажки, приобретшие в свете луны синеватый цвет, бликами играли желтые фонари. Воздух в салоне был пыльный, с примесями духов и запахов тел людей, что возвращались с поздней работы или вечерних прогулок. Рой в голове не умолкал, Эми пыталась остановиться на конкретной мысли, развить её во что-то дельное, но раз за разом сдавалась, фокусируясь на капельках на стекле и позволяя всему подряд летать по черепной коробке, сбивая с толку.
Дверь в подъезд поддается не сразу, и Эмилии кажется, будто этот день стремится её добить. Волкова поднимается на третий этаж быстрым шагом, чувствуя, как в груди собирается тревога. Напряжение сгущается, Эми волнительно от мысли, что этот вечер может многое решить: сохранится дружба с близнецами или ей пришел конец. Девушка позвонила в звонок, ужасаясь, с каким протяжным почти что визгом он разрезал тишину. Дверь открыл Паша. Как всегда уютный, родной, с чуть отросшей щетиной, добрыми глазами и несмело трогающей губы улыбкой.
– Заходи, – сердце колотится в груди, готовое выпрыгнуть. Несмело делает шаг, переступая порог.
– Я её пригласила с нами поужинать, – Мария появляется в проходе тенью. Тон еще прохладен, в глазах мелькает прежняя обида. – У нас получилось много супа, а Эми ведь не всегда успевает приготовить домашнюю еду.
В последних словах угадывается привычная забота. Даже под тенью обиды проглядывается та Маша, которая готовила ей еду, когда было нужно, заботилась о том, чтобы Волкова ела горячее и свежее. Сердце сжимается.
– Привет, ребята, – стена рушится, выпуская на волю все чувства, что девушка копила неделю.
Ей безумно не хватало её настоящей семьи, их теплого взгляда, пусть между ними все еще витала тень обиды, их родных рук, касающихся в желании приободрить. Девушка прикрыла дверь, лишая соседей возможности стать свидетелем сцены примирения, осела на пуфик устало, не в силах сдерживать рвущиеся наружу чувства. Горло сдавил спазм, а резь в глазах разлилась непрошенными слезами. Маша, увидев эмоции подруги, почувствовав, как желудок сжимается от сочувствия и желания поддержать, нарушила ледяную отстраненность первая, подсаживаясь к девушке. Едва касаясь пальцами предплечья, будто боясь.