– Не утруждайся, Эмилия, ты барахтаешься, пытаясь ранить в ответ за то, что я указал тебе на ошибку, – она смотрит с вызовом, провоцируя.
– Ошибка – это все, что связно в моей жизни с тобой, а сегодня была непредвиденная ситуация, – ему нестерпимо хочется заткнуть ее, заставить замолчать. Руки сами находят плечи, сжимая почти до синяков, толкает вперед, пока спина девушки не касается стены. В голубых глазах плещется внезапно возникший страх и нечто более темное, жгучее. Он молчит, позволяя ей продолжить.
– Ты бросил все там, на площадке, уехал по своим делам, не задумываясь об ответственности, работе. Тебе здесь не место, – Волкова уже не может остановиться, даже когда ощущает, что переступает грань, когда видит, что глаза напротив чернеют, а челюсти сжимаются. Слышит его рваное дыхание и не сразу понимает, чье оно. Сердце колотится в горле.
– Заткнись, Эмилия, – он не договаривает, но его лицо близко-близко, она чувствует едва уловимые запахи ментола и сигарет, видит целую вселенную в его глазах, почти что касается носом его носа. И в её низу живота мгновенно, болезненно сжимается тот самый знакомый узел желания. Искрящегося, вызванного взаимной ненавистью и диким притяжением.
– Ты жалок, – пытается ударить снова, надеясь пробить возникшую перед ней броню.
Герману нестерпимо хочется закрыть ей рот, но это желание переплетается в тугой узел с другим, более жгучим, трепещущим. Хочется смять губы, прикусывать их, пока она не издаст стон, подобный на те, что звучали в клубе. Тело требует прижаться, ощутить тепло и мелкую дрожь каждой клеточкой. Высоцкий приближается, дышит ей в губы, прожигая глазами, ловя каждую микрореакцию, ощущая, как она трепещет под руками.
– Давай, – Эмилия бросает вызов будто голодной собаке кость. Высоцкий не выдерживает, сдаваясь ей, себе, своим животным желаниям. Рука опускается на заднюю часть шеи, вынуждая Волкову расплыться в едва заметной ухмылке, податься чуть вперед. Не душит, но держит сильно, давая почувствовать власть. Прикосновение жжется.
– Ты этого хочешь не меньше, чем я, – шепчет прямо в губы, опаляя дыханием, почти касаясь. Эмилия неосознанно плавится, тянется вперед, чтобы наконец позволить этому случится.
– Вранье, – шепчет в ответ с придыханием, прикрывая глаза. Дрожь возбуждения пробегает по всему телу, напряжение внизу живота растет, закручивается узлом.
Руки Высоцкого перемещаются на талию, парень позволяет себе еще мгновение, когда непокорная птичка трепещет в его руках. Пальцы на её теле сжимаются остервенело, будто он боится, что Эмилия растворится. Спустя пару мгновений отпускает нехотя, заставляя самого себя вспомнить о долге, о Кристине и о том, что перед ним его самый главный враг. Эмилия выдыхает разочарованно, чувствуя, как внутри что-то ноет, щемит. Неудовлетворенность болезненна.
Они смотрят друг на друга почти удивленно, ощущая вспыхнувшее напряжение, видя в глазах желание, способное стереть все на своем пути. Герман сдерживается, когда замечает, как Эмилия от досады из-за не случившегося поцелуя прикусывает губу. Волкова силой заставляет себя остаться на том месте, где сейчас, не поддаться вперед, желая получить «обещанное». Она приходит в себя первая, стряхивая дымку с глаз. Буквально спасает соперника, разворачиваясь и бросая напоследок:
– До завтра, – удаляется таким быстрым шагом, что кажется: вот-вот побежит. Щеки горят от стыда и возбуждения.
Коридор впереди размывает, девушка не сразу понимает, что от переизбытка чувств глаза в очередной раз наполнились слезами. Хочется развернуться, снова глянуть на парня, до сих пор стоящего сзади, но она сдерживается, прикусывая губу от обиды. Герман её враг, соперник. Они не пара, а эти глупые мысли из головы нужно гнать, пока они не начали отравлять жизнь – Эмилия отчаянно убеждала себя в этом, не признавая, что это щемящее чувство уже вцепилось в неё и стало частью самой жизни. Слишком поздно.
Обжигает вспыхнувшая спичкой ревность от понимания, что он отстранился, потому что принадлежит другой. Он был собственностью мира, где ей не было места. Она – не ровня. И никогда ею не станет. Маловероятно, что такая ему нужна, что он когда-нибудь посмотрит на неё без той ненависти и злобы, без жгучего желания, продиктованного только животной страстью. Горько, больно и обидно до слез.
***
Герман ударил по рулю, не сдерживая нахлынувшую злость. Он простоял в том коридоре еще несколько минут, приходя в себя, напоминая самому себе о Кристине, о «правильном и должном», заставляя сердце успокоить ритм, а возбуждение сойти на нет.
Хрупкая, непокорная, бьющаяся в его руках, она заставила его забыть обо всем, что, как он считал, имело колоссальное значение. В нос до сих пор бил запах лаванды и полевых цветов. Сладкий, тягучий, заполняющий легкие, он затуманивал разум и возвращал парня в тот миг, когда, склонившись стеной, он чувствовал грудью её бьющееся быстро-быстро сердце, видел томительное ожидание в глазах, почти касался мягких губ. Эмилия хотела его, жаждала его прикосновений и поцелуев, и это распаляло еще сильнее.