Финальный аккорд отдается звоном в ушах. Герман чувствует, как все тело напрягается от первобытной ярости, а лицо искривляется в ядовитой гримасе злобы.
– Закрой рот, – голос Германа сорвался на низкий, животный рык. Он уже не контролировал ни слова, ни тело, напрягшееся, как перед броском.
– Дружище, ты чего? Мы просто рассуждаем. Знаешь, у меня были ситуации, когда я был на грани аварии, но мне как-то везло. Дважды чуть не заснул за рулем, кошмар, – он улыбается почти невинно, заставляя людей неосознанно выбирать в этой странной борьбе взглядов и слов его сторону. Более спокойную, понятную.
Герман поправляет подрагивающей рукой волосы, чувствуя, как ладонь Кристины опустилась на его спину в жесте, призывающем успокоиться. Это становится еще одним ударом, пробуждающим монстра внутри. Ей неприятно видеть его таким, он позорит ее.
– И правда, – Высоцкий говорит почти задумчиво, окидывает незаметным взглядом лица сидящих за столом.
Тошно, горько, противно от мысли, что эти люди – единственные, кто его окружает, что здесь его место. Кажется, кризис миновал, разговоры снова возобновляются, интерес к их перепалке с Сергеем проходит так же быстро, как появился. Сергей хитро оглядывается, понижая голос.
– Ну не так страшно, как иногда бывает, знаешь. Когда собственная самонадеянность и глупость за рулем приводят к травмам или смерти других, – выжидает мгновение, пока Герман вникнет, пока в его глазах пронесется волна паники. – Мне кажется после таких событий человек ломается. Эти вещи не получится замести под шкаф, забывая. Они потом проявляются паникой, злобой... – почти шепотом, но так, чтобы Высоцкий услышал.
Сергей смотрит в потемневшие от гнева глаза, видит сжатые зубы и подрагивающее от адреналина тело. Последняя капля, которая срывает Герману крышу, вынуждает его резко вскочить, роняя бокал. Безалкогольный коктейль разливается, оставляя розоватую лужу на идеальной белой скатерти. Пауза, воцарившаяся на миг, для Германа длится вечность. Звенящая, отдающаяся болью в груди. Кристина охает, наблюдая за происходящим, Владислав с интересом наклоняет голову, впервые видя такую отчетливую слабость Германа, остальные молча переглядываются.
– Я сказал заткнись, Сергей, – рывком встает, вылетая из-за стола пулей. Никто не успевает вымолвить ни слова. Он, тяжело дыша, накидывает пальто, лихорадочно обыскивая карманы в поисках сигарет. Пальцы предательски дрожат. Лицо было землисто-серым, челюсти сведены так, что, казалось, вот-вот треснут кости.
Герман скуривает первую сигарету быстро, почти не замечая. Внутри клокочет ярость. Высоцкий смотрит на ресторан, мерцающий желтыми огнями. Слышит из приоткрытого окна на стене, о которую оперся, смех и звон тарелок. Его подташнивает от переизбытка чувств. Прохладный воздух позднего вечера подмораживает руки, но не остужает пыл. Темные глаза бегают из стороны в сторону, пытаясь уцепиться за что-то, заземлиться.
В голове нескончаемый рой мыслей: подстава на выездном банкете, побледневшая от ужаса соперница, довольный вид Шилова, пока он отчитывает Эмилию, сцена в коридоре, когда он позволил себе то, чего требует душа, о чем плачет все внутри, и теперь этот позор в ресторане. События дня смешались в один большой ком боли и злости, заставляя парня нервно подрагивать, выкуривать сигарету за сигаретой, желая поскорее заткнуть этот гул внутри.
– А вот и ты, – Сергей появляется бесшумно, подходит близко-близко, выдыхая облачко пара.
– Убирайся иначе я тебя размажу по этой стене, Сергей, – Герман выплевывает злобно, не сдерживаясь в выражениях. Зайцев знает о его слабости, знает об аварии, хотя, казалось бы, все концы были оборваны, а следы подчищены. Сергей обладает колоссальной властью, располагая это информацией, и это осознание бьет по парню сильнее всего.
– По этой? Грязновато будет, – парень улыбается, подходя еще ближе, заставляя Высоцкого распрямится и сжать кулаки. – Хотя, тебе не привыкать теперь валяться в грязи, а, Герман?
Он не ждет его ответа, рассматривая искаженное злостью лицо парня. Продолжает тираду, перекрывая пути к отступлению.
– Возишься в «Полночном солнце», соревнуешься с какой-то нищей пустышкой, – он бьет в самое дальнее, зарытое глубоко внутри чувство, сам того не понимая. Если про аварию информация была обнародована в том или ином виде, а скрытые данные можно было найти, то голова Германа пока еще была неприступна и все те чувства, что «нищая пустышка» в нем вызывала, не могли стать достоянием таких как Сергей.