– Ты жалок, Сергей, вся эта борьба ради бывшей? Сам-то не в грязи ли? – Высоцкий откидывает окурок щелчком, отталкивается от стены, подходя к Зайцеву ближе.
Несмотря на ту власть, которую имеет последний, владея информацией об аварии, чисто физически Герман больше, сильнее, выше. Кажется, соперника это никак не волнует: ни одни мускул на его лице не дергается. Сергей сначала усмехается, а потом начинает смеяться в открытую, вызывая в парне напротив еще больший гнев. Ему стоит огромных сил не ударить его. В ушах шумит от сдерживаемого гнева.
– Ты думаешь это из-за бывшей? – смех прекращается так же быстро, как начался. – Конечно, Кристина все еще красавица и ты её не достоин, но это примитив, Герман. Я вернулся не за девчонкой, которая когда-то нравилась. Я вернулся за тем, что по праву принадлежит мне. Мое место, то, которое я когда-то оставил, скоропостижно уехав в Милан.
Парень заставляет себя усилием воли достать еще одну сигарету из пачки, затянуться, изображая интерес к рассказу. Ему плевать, зачем Сергей вернулся, парню просто хочется, чтобы этот тип перестал лезть на его место, перестал рушить ему жизнь, подсовывая палки в колеса.
– Твое место осталось, бери, в чем проблема? – Высоцкому приходится приложить усилия, чтобы это прозвучало холодно, безэмоционально. Сергея это забавляет.
– Я не хочу, чтобы рядом крутился ты. Может ты и обманул наших друзей, – подчеркивает, указывая, что уже влился в этот круг, – но я знаю, что ты уже никто. Ты мусор, который просто ошивается около перспективных людей.
Его голос становится жестким, вся насмешливость испаряется. Герман ощущает эти слова как пощечину, удар по солнечному сплетению, но стойко выслушивает, боясь, что еще чуть-чуть и он правда размажет Сергея по стене.
– Ты сидишь за столом с людьми, чей достаток тебе уже и не снится, держишь за руку девушку, которая принадлежала мне. Ты пытаешься играть в игру на моем поле, но у тебя выходит так убого, наигранно. Ты больше не с нами, Герман, и если они этого еще не заметили, то я с удовольствием им покажу.
Сергей разворачивается на каблуках дорогих туфель, окинув Германа последним презрительным взглядом. Парень чувствует, как внутренности сворачиваются в один тугой комок, как желудок сжимается ни то от боли, ни то от ледяного ощущения одиночества. Быстрыми шагами он доходит до парковки, открывает машину, тратя последние силы на то, чтобы удержать гнев в узде.
Когда захлопывается дверь автомобиля, он с криком ударяет по рулю, позволяя себе этот жест, полный отчаяния и ужаса. Его вычислили, раскрыли те тайны, которые он похоронил глубоко-глубоко. Сергей Зайцев не просто знает «интересные факты» из биографии Германа, он будто смотрит ему в душу, находя там ответы на все вопросы. Даже на те, которые Герман спрятал от самого себя. От этого чувства начинает резать глаза, Высоцкий встряхивает головой, прогоняя это жуткое ощущение слабости, желая скинуть поволоку боли. Разбитое самолюбие и честь саднят внутри, взывая желание завыть.
В тишине незаведенного автомобиля он откидывается назад, позволяя мыслям кружить по черепной коробке с бешеной скоростью. Было трудно контролировать поток сознания, да и сил на это больше не было. Все тело будто стало свинцовым, наполнилось тяжестью, напоминая о том, какой ужасный вечер Герман пережил.
Парень позволил себе пролежать так около десяти минут, а потом усилием воли поднялся, желая наконец завести мотор и уехать подальше от этого ресторана, от вскрытых для всех ран, от фальшивой маски, которая раскололась надвое под конец вечера. Он держался тем, кем должен был: спутником Кристины, поддерживающим её идеи, интересующимся её фотографиями еды, глупыми рассказами; сыном богатого отца, получающим в наследство многомиллионную компанию; богатым пареньком из высших слоев, растрачивающим деньги направо и налево и ни о чем не думающим. Но с каждым днем становилось все тяжелее возвращать себя в это состояние. Не помогала даже мысль о том, что это представление – часть его жизни, что только так он будет там, где должен. Высоцкий боялся раствориться в серой отельной рутине и потому цеплялся за тот «звёздный» круг, в котором вращался раньше. Но парадокс был в том, что это сияние, к которому он рвался, и выжигало его изнутри.
Заведя машину, он позволил себе еще секунду медлительности и раздумий. Перед глазами всплыла его пустая квартира, где каждая стена, каждая деталь напоминают о том, как он на самом деле глубоко одинок, о том, что ему не с кем даже поговорить о наболевшем. В голове снова звучал голос отца: «Ты позор семьи, лучше бы тебя никогда не было!» и другие подобные фразы, разбившие сердце. Он научился с этим жить, привык быть один на один с самим собой, успокаивать и поддерживать себя сам, но сейчас от мысли, что он будет сидеть в пустой квартире и вспоминать ужасный вечер, ему становилось тошно.