Выезжая с парковки, он старался выкинуть новую навязчивую идею из головы. Её образ пришел на смену ехидной улыбке Сергея, и Герман даже поблагодарил свое подсознание, что сейчас перед глазами непокорная, где-то язвительная или даже сварливая Эмилия Волкова, а не ублюдок из ресторана.
С ней все было иначе: не нужно было притворяться мажором, прилежным парнем для красотки, не нужно было натягивать эту перекрывающую кислород маску прошлого себя. Она видела его злым, видела даже разбитым сегодня утром, видела язвительным, смешным и в паре мгновений заботливым. Волкова видела его всего, и даже та ненависть, что между ними витала призраком, была настоящей. Эми назвала его жалким, оскорбляла всеми возможными злобными эпитетами, но сейчас, глянув на себя в зеркало заднего вида, он подумал, что, возможно, она и права. Её слова заставляли его злиться, доказывать обратное в истошной борьбе, тогда как слова Сергея растоптали в порошок. Ненависть, что была между ними с Эмилией, поддерживала его на плаву, а не душила непобедимой силой.
Ему захотелось настоящего: той борьбы, что возникала между ними; искренних слов и эмоций. Захотелось на мгновение увидеть ту, которая позволила ему стать опорой на время паники, которую он по глупости предал с утра, которая не стеснялась сказать все, что думает. И которая, несмотря на ненависть, хотела его. А он хотел её в ответ.
Представив Эмилию за стойкой бара, где они недавно оказались с друзьями, Герман уже искал в интернете адрес и вбивал его в навигатор, желая наконец полностью отдаться этому иррациональному, но жутко искреннему желанию. Увидев его, она наверняка скажет очередную гадость, попробует кольнуть, задеть, но это будет для него блажью, а не сокрушительными ударами, которые уже нанес за ужином Зайцев. Пальцы рефлекторно впились в руль, а в сознании, назло всем попыткам сосредоточиться, возникали образы девушки, бьющейся птичкой в руках, способной взывать в нем шквал искренних, чистых эмоций.
Навигатор выстроил маршрут. Фиолетовая линия, ведущая в ту жизнь, от которой он открещивался, плевался и в ужасе бежал, тогда как она становилась его настоящим, стирая все прошлое в порошок методично, постепенно. Он тронулся туда, где знал, что найдет ее, желая заглянуть в синие глаза, полные вызова, и почувствовать то тепло, что разгоралось в глубине души, в самых темных её уголках.
***
Волкова начищает очередной бокал, смотря за постепенно пустеющим баром. От страха перед одиночеством дома, где компанию составляет только болеющая мать да собственная тень, нашептывающая страхи, подначивающая бросить все, опустить руки, она взяла смену подлиннее. Напарница была только за, обрадованная возможностью провести больше времени в собственных делах и избежать изматывающей рутины: выдворять подвыпивших гостей под утро. Бар всегда тяжело было закрыть, особенно, если это были выходные, когда люди совершенно не хотели домой.
Стекло в руках скользит, Эми сжимает ножку бокала сильнее, боясь уронить. Поднимает глаза на висящие над выходом часы: осталось два часа до закрытия, а сил держать осанку и улыбаться было все меньше. После часа ночи работа превращалась в настоящую каторгу, но Эмилия собиралась выжать все возможное из двух работ, чтобы не оказаться в ситуации, когда она лишится стажировки, а на операцию не хватит средств.
Звякнул колокольчик, Эми вскинула глаза, готовясь растянуть очередную вымученную улыбку и поздороваться, но лицо непроизвольно вытянулось от удивления и подступающего быстрой волной гнева. Высоцкий на фоне этой небольшой двери, запачканных чем-то стен, старых столов и грязноватых диванов «Альбиона» выглядел чужеродно. Еще более чужеродным, чем тогда, когда они пришли сюда компанией. Волкова опустила руки в раковину, быстро смывая мыльную пену с бокала и намереваясь выскочить из-за стойки, чтобы поскорее выпроводить парня. Её остановил его вид: взъерошенные волосы, шелковый галстук, болтающийся на шее тряпкой, горящие чем-то печальным и даже безумным глаза. Лицо парня было серым, безэмоциональным, опустошенным. Он подошел к барной стойке быстро, почти яростно, в движениях читалась нервозность и слом.
– Убирайся, Высоцкий, – девушка прошипела ядовито, надеясь, что это отрезвит его и спугнет. В нос ударил сильный запах сигарет.
Герман сел за стойку, опустил локти на бар и уставился на Эмилию вызывающе, без намека на смущение. Будто и правда не отдавая себе отчета в том, как он здесь оказался. Она поставила последний бокал, вытерла руки и скрестила их на груди. Рука уже мысленно тянулась указать на дверь, но её остановило то, как он сидел. Не вызовом, а какой-то странной, почти беззащитной уязвимостью.