– Герман, ты что? – возмущается, пытаясь отстраниться, но он тянет её еще ближе, зарывается носом в волосы у шеи и вздыхает печально, желая раствориться в этом мгновении.
– Дай мне минутку, – в его голосе такая искренность, столько отчаяния и боли, пережитых этим днем, что Эмилия замирает. Запах его кожи, смесь дорогого парфюма, виски и чего-то родного, знакомого, ударяет в нос, сбивает с толку.
Волкова сама не знает, почему позволяет ему. Опускает ладони на его широкую спину, прекращая бороться, поглаживает мягко, нежно. Она выдыхает ему в грудь шумно, подрагивает в больших руках от удовольствия. Её тело, вопреки воле, откликается на эту близость мурашками, само тянется к его теплу. Это была капитуляция, и она это знала. Объятия оказываются слишком мягкими, такими нежными-нежными, что на секунду кажется, будто все могло бы быть иначе.
Отпускает её медленно, нехотя размыкая руки, когда сбоку слышится просьба официантку подойти. Пространство становится ледяным, пустым. Молча смотрят друг на друга, стараясь утихомирить дыхание и снующие в голове мысли.
– Тебе нельзя за руль, вызови себе такси, – будничным тоном, будто между ними ничего не происходило. Чуть хриплый голос выдает ее. Эми нервно сглатывает.
– Я еще не ухожу, – также обыденно, заглядывая в голубые глаза-омуты.
Эмилия качает головой, разрывая тонкую нить связи, протянувшуюся, пока они пристально смотрели друг на друга. Разворачивается, направляясь к столику, где её уже заждались, пальцы подрагивают, а голова забита совсем не работой.
Расстояние между ними снова становится ощутимым, непроходимым, но в воздухе зависает нечто тревожное, болезненное и живое. Утром они снова будут врагами, жаждущими крови, будут нападать и защищаться, но сегодня, сейчас, между ними повисли невысказанные чувства, растущие с каждым таким моментом все больше. И эти чувства были погибелью и надеждой одновременно.
Глава шестнадцатая
Воцарилось хрупкое перемирие. Вся ненависть, вся борьба, что были между ними раньше, теперь отступили, освобождая место чему-то более сложному и опасному.
В груди Эмилии Волковой затаился страх. Огромный, всепоглощающий страх перед ударом в спину. Герман был слишком «другой». Необычный, непривычный, на редкость разбитый и даже опустошенный. Это одновременно и ошеломляло, и удивляло, и ставило под сомнение все её размышления по поводу мести. Но липкий страх будущего предательства сидел так плотно, что она не отказывалась от мысли об ответном ударе.
Эмилия вернулась поздно. Мать, утомлённая болезнью, уже спала. Девушку тревожило её состояние, но собственное истощение было сильнее. У неё не было сил даже на вопросы. Было стыдно за эту отстраненность. Она оправдывалась перед собой: вот накопит на операцию, и все изменится. Эта далекая, светлая перспектива позволяла простить себе все.
На кухне горел свет, Елена Геннадьевна снова забыла выключить, когда уходила в комнату. Волкова на мгновение замерла, почувствовав неприятное, сковывающее чувство внутри. А что, если маме стало плохо? Девушка ни раз представляла, как это происходит: она возвращается домой, мать в своей комнате, а утром она видит, что Елена умерла. Подрагивающими пальцами Эми открыла дверь в комнату женщины, заглядывая в образовавшуюся щель.
– Ты уже пришла? – похудевшая от болезни, истощенная борьбой женщина лежала на спине, смотря в потолок.
– Да, тебе плохо? – Эми поборола желание поскорее ретироваться в комнату, изолируясь от проблем. Прошмыгнула в чуть шире приоткрытую дверь и уселась на кровати женщины. Это было слишком интимно, слишком по-родственному для них. Послышался тяжелый вздох, Елена перевела дыхание.
– Немного. Это все из-за таблеток, – Елена Геннадьевна слегка разворачивается, окидывая дочь взглядом. В глазах женщины теплится множество чувств, но самое различимое – отчаяние.
– Может тебе сделать что-то? – Эмилия произносит это тихо, и в её голове тут же всплывает мысль: она ведь почти что образцовая дочь. Несмотря на все старые обиды, она здесь, рядом с Еленой, и искренне волнуется. Да, они проговорили боль, выплакали море слёз, но та всепоглощающая обида так и не рассосалась. Она живёт где-то под сердцем, тихим, но постоянным укором.
– Принеси чаю, – она не удосуживается сказать «пожалуйста», и Эмилию эта бесцеремонность неприятно укалывает. Но следом появляется мысль: если мать пренебрегает даже формальностями, значит, ей действительно плохо. Становится стыдно.
Девушка плетется на кухню, коря себя за бесконечную обиду на мать. Оглядывается по сторонам, вспоминая о Германе. Эми тут же представила, каково ему. Попыталась стряхнуть с себя эти мысли, но не смогла. Парень говорил в баре, что ему некуда пойти, что он не может быть дома, плел что-то про искренность. Девушка пропустила все мимо ушей, списывая на нервный срыв, но сейчас прокручивала снова и снова, анализируя, сочувствуя и проникаясь.