Невысказанность, напряженная и наэлектризованная, повисает между ними на ближайшие несколько часов. Волкова даже на задумывается, когда выходит на перекус и приносит два стаканчика кофе вместо одного. Высоцкий тоже особо не размышляет, когда берет сырную лепешку и для соперницы, кладя перед ней молча. Маленькие жесты, способные растопить сердце, становятся якорем этого дня.
Несмотря на напряжение и то безумное влечение, что висело между ними, Волковой и Высоцкому удалось сохранить профессионализм. У них получается почти идеальный проект. Стажеры помогали друг другу, дополняли идеи и даже мягко поправляли друг друга. Герман работал четко, уверенно, рассматривал цифры с особой дотошностью и не противился совместному поиску решений. Ему казалось, что так он сможет смыть чувство трусости и вины за тот поступок на банкете. Эмилия, в свою очередь, не противилась совместной работе из неистового контроля: под её пристальным взором он вряд ли решится на новый удар в спину.
Однако дух соперничества не угас: они то и дело пытались найти у другого промах, указать на ошибку. Выходило хуже, чем соперникам хотелось бы. Все попытки придраться обрывались на корню.
Готовые проекты кладут на стол, прежде чем покинуть офис до завтра. Презентация была назначена на конец второго дня, поэтому спешить не имело смысла.
***
Весь вечер пробегав на смене в баре, Волкова пришла домой выжатой как лимон. Девушка опустилась на небольшой пуфик в прихожей, закрывая лицо руками и издавая безнадежный тихий стон. Тело ныло от нескончаемых физических нагрузок, в голове смешивались всевозможные мысли. Хотелось поскорее положить этому конец.
– Ты дома? – мать появилась в коридоре.
Елена Геннадьевна была на удивление бодрая, даже растянулась в широкой улыбке. Эми настороженно подняла глаза, удивленная таким внезапным приливом сил.
– Как видишь, – буркнула чуть недовольно, все еще стараясь побороть желание сбежать куда-то в укромное, тихое место, где никто не побеспокоит.
– Давай вместе поужинаем, – такие предложения были настолько редки, что в любой другой день Эми бы насторожилась, но сейчас сил на это совершенно не было. Она сняла легкий кардиган, обувь и неспешно поплелась за матерью. На небольшом столике стояли тарелки и даже была застелена скатерть. Кухня была такой, какой Эмилия видела её только в детстве. Уют ни то от скатерти, ни то от дымящегося на плите супа, расползался по помещению, делая комнату совсем иной.
– Тебе стало лучше? – Елена Геннадьевна кивнула с улыбкой и жестом пригласила Эми за стол. Она налила дочери теплый суп, мягко коснувшись плеча в ласковом жесте, пока ставила тарелку. В груди у Волковой потеплело. Обида никуда не делась, она висела все тем же тяжелым камнем на душе, но этот простой жест вдруг напомнил о том, что такое дом. Резануло глаза.
– Да, уже вчера вечером полегчало и сегодня даже вот готовила, – мать старалась «искупить вину» за все, что было в их общей истории. Эмилия не противилась.
Они берут ложки в руки. Едят в тишине, нарушаемой лишь периодическим звоном металла о стекло тарелок. Эми уходит в свои мысли: работа, Шилов, с которым нужно «решить» вопрос, друзья, по которым уже успела соскучиться, хотя виделась недавно. И Герман...с ним просто было невыносимо сложно. Сложно противостоять симпатии, сложно смотреть без ненависти. Невыносимо каждый день бояться предательства и давить в себе желание воткнуть нож в спину первой.
Мать периодически поглядывает на Эмилию, думая тоже о своем. Она соврала: ей не стало значительно лучше, просто она выжала все свои силы на приготовление ужина и попытку поддержать дочь. С одной стороны Елена Геннадьевна считала, что Эми должна как дочка ей помочь, а с другой – понимала, что девушка выросла вопреки, а не благодаря, и имеет полное право ненавидеть и не помогать.
– Помнишь, как на твой день рождения в одиннадцать? Это было через пару месяцев после смерти твоего папы, – глаза женщины заволокло пеленой воспоминаний, и Эми тоже погрузилась в прошлое. Её жизнь в детстве и юношестве можно было по праву назвать адской, но редко-редко были моменты, когда мама была не просто трезвой, но еще и старалась для их блага. Они остались глубоко внутри щемящей нежностью.
– Мы тогда собрались с одноклассниками у нас дома и ели приготовленную тобой пиццу, – после того праздника девушка уже не приглашала домой друзей, потому что вся жизнь в их небольшой квартирке начала медленно, но верно превращаться в кошмар. Было стыдно, что у неё зависимая мать, стыдно, что отчим орет на неё и бьет женщину, стыдно за свои синяки и шрамы. И Волкова приняла решение больше не приглашать друзей со школы к себе домой, опасаясь публичного позора. Стряхнув гнетущие размышления, она снова постаралась окунуться в доброе воспоминание, проследовать за ходом мыслей матери.