Эта связь, незримая и важная для Германа, начинала потихоньку разрываться в нескольких местах сразу. Сначала Сергей нанес по ней удар, втаптывая парня в грязь, теперь открытая Кристине правда грозилась выйти наружу перед всей компанией и лишить его последних крох. Перед Германом тотчас встали лица друзей: презрительно фыркающий Влад, смеющийся от злоупотребления Илья, сосредоточенный и анализирующий Семён. Во рту стало гадко.
Эти люди давно не были теми, на кого Герман мог бы опереться в трудный момент. Он знал это, потому что не нашел в себе за все время сил рассказать про аварию, потому что знал, что они всего лишь пустышки, как и сидящая перед ним красавица. Но парень не мог позволить себе лишиться после стольких потерь и этого красивого, но фальшивого мира.
Оплатив немаленький счет, неприятно ударивший по кошельку, он помог надеть партнерше пальто и провел её к машине. Парень отвез Кристину домой, оставив на её сладковатых персиковых губах поцелуй на прощание. О чем бы ни размышляла девушка, кажется, она не планировала прекращать отношения с Высоцким и радостно объявила, что ждет его в пятницу в клубе, где они собирались компанией всегда. Герман воспринял это как добрый знак: значит, Кристина не разочаровалась в нем после откровений. Но это осознание казалось незначительным, неважным, когда парень закрывал за собой дверь квартиры и скидывал верхнюю одежду. Признание или, наоборот, непризнание Кристины не имело для него колоссального значения, что он понял только сейчас.
В темной квартире было одиноко. Герман, измученный собственными мыслями, уронил себя на диван и уставился в потолок, размышляя обо всем и ни о чем. Парень почувствовал, как в груди зародилось ощущение конца. Оно было странным, чужеродным, но неотвратимым. Он постарался стряхнуть с себя липкий ужас, который сопровождал любые мысли о прекращении общения с компанией.
Взял телефон почти непроизвольно, выбирая в контактах «мама». Глянул на татуировку на руке, напоминающую о трагедиях и боли, о том, почему его жизнь рассыпалась сейчас на куски.
– Ало, мам? – парень услышал шарканье в трубке, звук закрывающейся двери и тихий вздох.
– Герман, – она ненадолго замолчала, вероятно, борясь со слезами. – Как ты, сынок?
Голос матери был надломленным, разбитым. Высоцкий понимал, что такие звонки бередят её рану. Отец запрещал общение, запрещал ей называть его сыном и считаться с ним, а Герман плевал на безопасность матери, раз за разом набирая номер. Детские воспоминания о попытках добиться от неё заботы или чувств всплыли болью в груди.
– Так себе, – признается честно, желая хоть немного посвятить женщину в свои чувства. – Устаю на работе, да и с Кристиной не все гладко.
Сказав это, он с отвращением поймал себя на мысли, что солгал. Главное «не гладко» было не с Кристиной, а с той, о ком он даже не смел заикнуться – с Эмилией. С её упрямым взглядом, который видел его насквозь, и с той ночной тишиной в баре, после которой всё изменилось.
– Мне жаль, – она переходит на совсем тихий шепот. Слышно, как где-то вдалеке хлопает дверь. Раздается властный, почти злой вопрос: «Кто звонит?». Сердце Германа пропускает удар, когда мать всхлипывает и что-то невнятно отвечает.
– А ты как, мам? – спрашивает поспешно, будто опаздывая куда-то. В голосе прорывается детская, давно задавленная мольба: «Скажи, что все хорошо. Скажи, что я не причина твоих страданий». В трубке слышатся шумные шаги.
– Потихоньку, сынок, – она отвлекается на открывшуюся дверь. Повторяется вопрос о звонящем.
– Я тебя люблю, мам, – Герман произносит отчаянно, будто прощаясь. Эту фразу он не говорил ей с тех пор, как стал подростком, и теперь она прозвучала как признание в собственной беспомощности.
– Я, кажется, ясно сказал, чтобы ты сюда не звонил, а, Герман? – в трубке теперь слышны всхлипы матери и ядовитый, злобный голос отца. Голос, от которого даже сейчас, спустя годы, по спине пробегает табун мурашек, а леденящий страх скручивается в животе комком.
– Да, пап, – парень чувствует стыд, что мать сейчас получит из-за него, но внутри поднимается и волна гнева. Анатолий Высоцкий лишил его нормальной жизни, отнял собственное достоинство и забрал мать еще до аварии, вынудив женщину постепенно сходить с ума от боли предательств. Герман почувствовал вкус крови во рту, с разочарованием отметив, что прикусил губу от напряжения. Соленый привкус отрезвлял.
– Тогда зачем ты звонишь снова? – громогласно, оглушающе. Герман втягивает носом воздух, сжимая кулаки.
– Хотел поговорить с матерью, – парень не выдумывает, почти отчаянно признаваясь. Это была чистая правда, которая в их семье приравнивалась к дерзкому вызову.