Озвученным, это признание звучит стыдно, глупо и по-детски. Вся их война – бутафория, глупость, от осознания девушка чувствует, как вспыхивают щеки. Маша улавливает эту мысль подруги и озвучивает ее, давая приговор:
– Детский сад, – она хихикает, переводя снова посерьезневший взгляд на Эмилию. – Он тебя не обижает?
Вопрос застает врасплох, бередит внутри незажившие раны. Она отрицательно машет головой, судорожно подбирая ответ. Не хочется признаваться, что её обижает совсем не Герман, а невозможность быть с ним.
– Не больше, чем я его. Мы же враги, – хмыкает опустошенно, выдавая истинное отношение к вражде. Подруга разворачивается всем корпусом, заглядывая Эмилии в глаза. Тщательно подбирает слова, стараясь не спугнуть.
– А так ли это? Обдумай как-нибудь, – отворачивается быстро, не давая Волковой возразить или ответить хоть что-то. Снова включает шоу, прибавляет звук, оставляя подругу наедине с неудобными, но необходимыми мыслями. Если сама она не может себе помочь, то хотя бы направит на верный путь того, кто ей дорог.
Расходятся под вечер, когда Мария уже почти что пинками выпроваживает Волкову. Эмилия берет с неё обещание рассказать, если вдруг состояние станет хуже или Андрей объявится. Они проговорили последний час встречи о том, как поступить с этим мужчиной, что Павлова могла бы сделать, о чувствах девушки. Эми заметила, что подруге стало значительно легче, и с чистым сердцем отправилась домой к матери, анализируя день.
Разговор с подругой не только направил мысли Марии, но и запустил в голове Эмилии необратимый процесс. Герман больше не казался абсолютным эгоистичным злом: сквозь трещины в его стальной броне проглядывало что-то человеческое. Глубина боли, спрятанной за язвительностью и деньгами, становилась очевиднее с каждой их стычкой. Сначала Волкова старалась не замечать, но теперь не могла избавиться от желания разглядеть, понять и....остаться рядом? Она с горечью отмечала, что её тянуло к его трещинам. Желание было темным, иррациональным и всепоглощающим.
Вернувшись домой, Эмилия скинула обувь и прошла в гостиную. Мать выглядела еще болезненнее, когда девушка обнаружила её на диване с тазиком у ног.
– Тебе плохо? – Эми подсела рядом, не касаясь, но просто оставаясь поддержкой и заботой.
– Да, сегодня хуже себя чувствую, – она не успевает договорить, прижав руку ко рту. Склоняется к тазику, оставляя там содержимое желудка. Эми убирает прядь волос с лица утомленной болезнью женщины, прикусывает губу от приближающихся слез.
Пока мать склоняется в очередном приступе рвоты, Эмилия приносит стакан кипяченой воды и усаживается рядом. Было очевидно: эти мучения для них обеих только начинаются. Елена Геннадьевна даже успевает извиниться перед дочерью, прежде чем её опять скручивает. Волкова прикрывает глаза в усталости и отчаянии, вспоминая, как сидела около склонившейся над туалетом матери и раньше, когда та напивалась до беспамятства. Детские воспоминания, омраченные алкоголизмом Елены, испорченные и очерненные всеми ухажерами матери, травили Эми. Но выбросить их из головы было сложно.
Несколько часов Эмилия обхаживала мать, то принося воду, то убирая с лица волосы, то протирая лоб прохладной водой. Ухудшение состояния матери вызвало тошнотворную тоску и страх. Эмилия похоронила их в себе, сосредоточившись на том, чтобы просто быть рядом и помогать.
Оставшись в комнате одна, она пересчитала в очередной раз деньги в конверте. На лечение по-прежнему не хватало, но выходные смены в баре должны были компенсировать пропущенный рабочий день. Волкова сжала зубы, борясь с подступающим приступом слез. Она смертельно устала, нервы были ни к черту, состояние ухудшалось с каждым днем, а конверт все еще не был заполнен. Матери становилось хуже, а девушка ничем не могла помочь. Личная жизнь выглядела полем боя, на котором велась кровавая бойня, но Волкова не могла ничего сделать, вынужденная участвовать в борьбе с тем, кто в конце концов поселился в её сердце, занял место в голове.
Рыдания вырвались наружу вздохом, заставляя девушку прикрыть рот рукой. Грудь пронзило странной болью, оповещающей, что сердце все еще бьется, что оно живо и чувствует, как день за днем Эмилия рушится, осыпается. Горячие слезы залили щеки, упали на колени. Дышать стало труднее из-за спазмов горла и заложенного носа. Волкова отложила конверт, закрывая лицо руками, позволяя себе тихо взвыть от накопившегося.
– Осталось совсем чуть-чуть, – девушка шепчет уговоры всхлипывая, неразборчиво, боясь разбудить только-только уснувшую за стеной мать.