– Герман? – девушка аккуратно закрывает дверь, проворачивая ключ. Комплект она взяла с собой, желая закрыться и поплакать. Но стоявшие комом в горле слезы отступили при виде соперника.
– Уйди, не до тебя, – цедит сквозь зубы, не поворачиваясь, напрягая спину еще больше. Эмилия делает шаг вперед, движимая непонятной силой. Напряженный, отчаянный и будто всеми брошенный, Высоцкий манит её магнитом. Ей так хочется помочь, поддержать, что аж сводит зубы.
– Нет, – так просто, заставляя Германа рывком развернуться и двинуться к ней. Внутри все сжимается, требует сбежать, оставить чудовище в одиночестве, но Эмилия делает еще один шаг вперед.
– Уходи, уйди, оставь меня – почти с мольбой, безумно, яростно. Он приближается к ней, нависая. Близко-близко, перехватывая дыхание, заставляя задрать голову вверх, чтобы удерживать зрительный контакт.
– Что случилось? – девушка будто игнорирует, распаляя его все сильнее. Такая неправильная, непокорная, живая Эмилия, засевшая в его голове и сердце болезнью. Это злит, вынуждает его опустить цепкие пальцы на плечи, чтобы встряхнуть.
– Ты не слышала? Убирайся, – шипит ей в лицо, боясь показывать свою боль.
Германа трясет, глаза выглядят безумно, горят странным огнем. Девушка вздыхает, когда чувствует силу рук на плечах, но не отступает назад, отчаянно желая помочь и ища ответной поддержки. Высоцкий смотрит на неё с отчаянием, неприкрытой болью предательства, неразделенных чувств, страхов и сомнений, усталостью. И видит в ней свое отражение: такую же сломленную, подбитую, но тянущую подбородок к небу. Отпускает резко, делает шаг, другой, третий назад, закрывая голову руками, ужасаясь самому себе.
– Она мне изменила, – он не успевает себя одернуть, говорит неприкрытую голую правду, ощущая, как мир продолжает крошиться. Снова разъяренным зверем мечется по комнате, ударяет кулаком о стену, будто наделяя сказанные слова еще большим смыслом.
Эмилия чуть наклоняет голову, видя всю его слабость, все то, что он надежно прятал за доспехами. И позволяет себе то, что в другой бы ситуации запретила. Она делает шаг, смотря в глаза опустившему теперь уже руки Герману. Еще один – и внутри появляется ощущение правильности. Она летит мотыльком на это пламя, не боясь обжечься и погибнуть, отчаянно нуждаясь в его руках на своей талии, в его вздохах и тепле, желая дать ему то же для успокоения. Высоцкий снова мечется загнанным зверем, пытаясь спрятать боль, снова закрыться, но Эмилия полностью сокращает дистанцию, кладет руку ему на предплечье. Герман вздрагивает, смотря в ледяные глаза.
Близость той, о которой он запрещал себе думать, её тонкие прохладные пальцы на линиях имеющей огромный смысл татуировки.
– Иди сюда, – она привлекает его в объятия, в которых отчаянно нуждалась сама. Чувствует всем телом дрожь и жар, исходящий от разъяренного парня. Сжимает его в кругу своих рук, ощущая, как он всего раз, но пытается отстраниться. Не позволяет.
– Эмилия, что ты делаешь? – шипит ей на ухо, все еще не готовый принять помощь. Внутри все кричит, пищит и плачет, прося это мгновение продлиться еще хотя бы пару секунд. Тепло её тела приносит долгожданное мимолетное облегчение.
– Молчи, – она прижимается еще сильнее, ощущая, как он наконец поднимает безвольно висящие руки, кладет на её талию и спину. Прикосновение жжется, но не так как мерзкие ручищи Шилова. От этого жжения тепло, приятно. Оно правильное. Герман рвано дышит, сжимая хрупкое тело. Сердце ускоряет ритм, но уже не из-за всепоглощающей ярости, а от близости такой желанной Волковой.
Девушка отстраняется сама, чувствуя, как он податливо следует её движениям и выпускает из объятий. Смотрит снизу вверх, разглядывая эмоции на лице Германа, ища в глазах отголоски прежней боли. Находит там отражение собственной. Ей до одури хочется забыться, раствориться в моменте, где есть только они. Никакого Шилова, Софии, болеющей матери, только она и её соперник, занявший такое большое место в сердце.
Долгий взгляд, полный отчаяния и необузданного желания. Эмилия приближается первая, ловит его подбородок пальцами. Задерживает руку, награждая его долгим взглядом. Высоцкий чуть подается вперед, как бы спрашивая разрешения. В воздухе висит напряженное, густое молчание, в котором слышно лишь их прерывистое дыхание. И, когда Эми привстает на носочки, он наконец склоняется к ней, позволяя губам соприкоснуться. Отчаянный, терзающий поцелуй, в который вложена вся боль. Эмилия чувствует, как этот поцелуй вымещает воспоминания о Шилове, как губы и язык Германа Высоцкого спасают её от того ощущения на губах. Его вкус – табак, кофе и съеденный утром десерт – опьяняет. Целуются отчаянно, жарко, пока не кончится кислород. Отстраняются только чтобы судорожно вдохнуть, снова сталкиваясь губами, переплетая языки. Влажно, тепло и так правильно.