***
Эмилия ловит себя на том, что смотрит из окна на агрессивно жестикулирующего Германа. Парень на улице что-то яростно доказывает телефонной трубке, сжимая между пальцев тлеющую сигарету. Волкова неосознанно заглядывается на руки, часами ранее сжимавшие её будто она последнее, что есть в мире, на злые глаза, смотревшие с нежностью и болью. Собственные чувства жгут, отравляют, заставляя девушку раз за разом повторять самой себе повторять: «нельзя, нельзя, нельзя!». Они оба отстранились. Она видела, как он это сделал, и последовала его примеру, испугавшись того хрупкого и пугающего, что неожиданно возникло между ними.
Телефонный звонок завершается почти яростным выключением мобильника. Высоцкий поднимает голову, почувствовав прожигающий взгляд. Смотрит на Эмилию долго, не отводя глаз. Осознает, что она подглядывала, наблюдала за тем, как он орал на Кристину по телефону.
Его уже бывшая девушка разрушила тот мир, который он тщательно строил. Оправдания, какие-то нелепые попытки, бормотание – все это смешалось кашей в один тугой комок гнева. Герман точно знал, что расстроен не внезапной потерей любимой девушки, а разрывом связей с миром, в который ему и так уже не суждено было вернуться. Почва ушла из-под ног. Последний мостик, едва-едва державшийся на странной привязанности Ермолиной, сексе и алкоголе в компании богатеньких друзей, рушился на его глазах, лишая его всех опор.
Он думал о том, что новой опорой могла бы быть Эмилия, но обрубал мысли на корню. Нужно было срочно возвращаться к поддразниваниям, шуткам и колкостям, иначе глупое сердце завоет, заплачет, прося повторить момент близости. Но Высоцкий не мог заставить себя снова ненавидеть, не теперь, когда Эмилия была такой понимающей, близкой, почему-то слишком родной.
Дергает подбородком в сторону уже скрывающейся за оконным стеклом девушки, натягивает едкую ухмылку. Просит себя снова стать Германом Высоцким. Разглядывает прикрытый татуировкой шрам на руке, докуривая уже вторую по счету сигарету. Метка, лишающая его прошлого, обозначающая суровое настоящее.
Вернувшись в офис, Герман так и не смог выдавить из себя ничего язвительного, Эмилия тоже промолчала, сглатывая все неуместные и странные шутки.
Погруженные в собственные мысли, они работают в тишине. Вражда ощущалась непонятной, видоизмененной и даже чужой. От несправедливости ситуации скрипели зубы: Волкова не могла быть с тем, с кем хотела бы, Высоцкий не мог открыться той, которая могла его понять.
Звонок телефона Эмилии стал ключевым моментом вечера, окончательно сгустив «тучи» в офисе. Девушка выслушала речь матери с каменным лицом, стараясь спрятать за маской разрушающийся в очередной раз мир. Елена Геннадьевна коротко сообщила, что вызывала скорую, потому что отвратительно себя чувствует. Эмилия попросила её снова набрать или написать, но женщина уже сбросила звонок.
Девушка шумно выдохнула, с силой кладя телефон на стол, откидываясь на спинку стула. Герман развернулся слишком резко для безразличного к жизни Эми человека. Заглянул ей в глаза с тоской и немым вопросом.
– Что? – она взвинчена, напряжена до предела, что провоцирует почти визгливый голос. Герман ощетинивается почти сразу, считая, что позволил себе слишком искренний взгляд.
– Надо бежать, кошечка? – снова прозвище, которое ему почему-то стало комом в горле.
Он видел заставшие в глазах соперницы слезы, видел стиснутые зубы и потерянный взгляд. Издеваться, подшучивать и дразнить было сложнее, чем раньше. Высоцкий заметил это даже до случившегося в кладовке, когда в один из дней проснулся от странного сна, где они были другими.
– Доработаю, – она процеживает зло, не смотря на парня больше. Отгораживается стенами, хотя, видит бог, хотела бы поддержки и тепла именно сейчас. Старательно придумывает колкий ответ, но не выходит.
Под конец дня Эмилия всего на секунду позволяет себе отчаянно подумать о том, что будь между ней и Германом что-то иное, она могла бы попросить отвезти её на машине в больницу. Глупая, странная и необоснованная мысль, вызвавшая очередной укол где-то в груди. Девушка разглядывает цифры в мониторе без энтузиазма, совсем не вникая. Параллельно звонит Паше, едва сдерживая дрожь в голосе. Просит забрать её от работы, говоря только «мама в больнице». Сидящего рядом Высоцкого будто окатывает ледяной водой. Он сдерживает желание повернуться и убедиться, что Эмилия не плачет. Ему страшно не хотелось видеть её слезы.