– Ну ты же сам понимаешь, Кристина девушка статная, важная, ей нужен такой же человек рядом, – ядовито, с намеком на то, какой статус теперь у Германа. Он будто списывает его со счетов, делая совершенно никчемным, недостойным внимания. – Если хочешь, можешь заехать через часик на вечеринку, сегодня продолжение.
Владислав закидывает удочку, отчетливо понимая, что если не злоба на изменщицу и Сергея, то желание остаться «в лодке» вынудит парня приехать. Высоцкому хотелось бы не быть таким, каким приятель его представляет, но ощущение незавершенности жжет изнутри. Нужно поставить точку, какой бы она ни была.
Высоцкий отвечает односложно, прежде чем сбросить вызов. Снова бросает взгляд в окно, будто надеясь там увидеть Эмилию. Упущенные возможности, упущенное время – все это смешивается яростным вихрем внутри, заставляя парня с нетерпением собирать вещи. Покидает кабинет быстрым шагом, захлопывая дверь чуть сильнее положенного
На коридоре сталкивается с Софией, что-то несущей Шилову. Женщина бросает заинтересованный взгляд, прежде чем скрыться за дверями руководительского кабинета. Слышится звонкий смех, ласковое обращение «Мишенька», отчего у Германа сводит зубы. Все вокруг фальшивое, напыщенное и чужое.
Идет по коридору быстрым шагом, не намереваясь теперь уже ни минуты терпеть ядовитый внутренний конфликт. Проанализировав последние недели, Герман только убедился в собственном желании порвать все «ненужные связи». Окончательным для него стал насмешливый тон Владислава. Если даже он относится так, то все остальные – и подавно против Высоцкого. Они больше не хотят его видеть.
Чувство предательства становится таким же сильным, как и решительное желание поставить точку. С момента аварии он только и делал, что старался остаться в собственном мире, задержаться подольше, скрывая быстро растрачиваемое состояние, подробности несчастного случая и боль, поселившуюся внутри, оставшуюся рубцами на мягких тканях. Конечно, они заметили его угрюмость, слишком серьезную вовлеченность в простецкую работу, а потом и интерес к девушке-простушке, но союз с Кристиной помогал всему держаться на плаву. Теперь же Кристина его унизила, оказавшись в постели ни с кем иным, как с Сергеем, старательно топящем и так захлебывающегося Высоцкого.
Злость лилась через край. Герман вылетел в фойе, всем своим видом демонстрируя, что любому, кто подойдет, не поздоровится. Николай, стоящий в дверях без Дмитрия, уловил смену эмоций приятеля. Он поймал слишком спешащего к выходу парня за плечо, притормаживая.
– Герман, покурим? – простой вопрос, возвращающий Высоцкого в реальность.
– Не сейчас, – он хотел бы отмахнуться, да Николай не заслужил некрасивого отношения.
Герману страшно не хотелось быть таким, какими являются друзья из «его мира». Вдруг это стало слишком нестерпимым, мерзким. Делает глубокий вдох, выравнивая рваное дыхание, бросает уже более спокойный взгляд на новоиспеченного приятеля. Николай считывает реакцию идеально, подзывает брата, стоящего в другом конце фойе жестом, и выходит на улицу вместе со стажером.
Они стоят у стены молча, Николай позволяет приятелю сделать несколько глубоких затяжек, прежде чем начинает говорить.
– Чего так разозлился? – вопрос повисает в воздухе, вынуждая Высоцкого тщательно анализировать, стоит ли дать ответ.
– Та девушка, с которой приезжал пару раз, может видел, – он делает паузу, наблюдая, кивнет ли собеседник, и, дождавшись одобрительного жеста, продолжает, – сегодня узнал, что она выбрала более статусного и успешного парня.
Николай сочувственно качает головой, тоже делая затяжку. Позволяет высказанной ситуации повиснуть в воздухе, каким-то чудесным образом лишая её значимости.
– Ты её любил? – вопрос застает врасплох.
Высоцкий переводит взгляд слишком резко, нервно дергает рукой. Он сам не знает, любил ли когда-нибудь Кристину как человека, с которым можно провести жизнь, а не как красивое и статусное украшение и приятную подругу.
Молчание становится ответом, который Герман уж очень не хотел давать. Думая о любви и глубоких чувствах, он представлял ледяные глаза, смотрящие прямо в душу, тонкие запястья и молочную светлую кожу, но признаться в этом было сродни прилюдной казни. Николай видит отражающуюся на лице Германа борьбу, понимая, сколько усилий нужно, чтобы признать правду.
– По-своему да, – уклончиво, просто, чтобы заполнить пустоту после вопроса.