Высоцкий встает первый, оставив на носу девушки поцелуй. Такой легкий, обыденный жест, пробуждающий внутри ураган чувств. Эми с горечью подмечает: она отчаянно нуждалась в ласке, заботе и обычной романтике.
– Кофе? – он показывается из кухни, выводя девушку из размышлений. Утро слишком простое, слишком необычное для их взрывных отношений. Но у Волковой и мысли не возникает, чтобы разрушить эти тихие мгновения. Она наконец не одна – и это греет душу.
– Да, спасибо, – девушка поднимает с кресла, куда они ночью бросали одежду, свое белье, натягивает его, вдруг застеснявшись наготы. В свете дня видны хрупкие плечи, проступающие ребра и ключицы. И Эми вдруг забоялась, что такой она ему не понравится.
– Возьми в шкафу футболку, – его голос донесся с кухни, вновь возвращая её к реальности. Эмилии даже показалось, что он каким-то образом чувствует, когда она уходит в себя и начинает сомневаться.
Натянув одну из лежащих стопкой футболок, девушка идет на кухню, где парень готовит завтрак и кофе. В каком-то молчаливом спокойствии он дожаривает яичницу, раскладывает по тарелкам, ставит перед усевшейся за стол девушкой.
Парень старается не смотреть слишком часто и долго. Пытается выкинуть из головы мысли, что Эмилия Волкова сидит после проведенной вместе ночи в его кухне, надев его футболку, и это чувствуется так органично и правильно.
– Я не голодна, спасибо, – в животе у Эмилии поселилось странное чувство тревоги, что все скоро кончится. Обрушится карточным домиком. Голод отступил, хотя она и поймала себя на мысли, что не ела с обеда прошлого дня.
– Поешь, пожалуйста, – в его голосе было столько заботы, что глаза резануло слезами. Эмилия взяла из его рук вилку, едва коснувшись пальцами его кожи. Обоих будто прошибло током.
Ели в тишине, стараясь не пересекаться взглядами. Между ними теперь все было еще запутаннее, страннее. Эмилии хотелось спросить, что теперь будет, но она боялась лишний раз шелохнуться. Боялась, вдруг хрупкие мгновения тишины разобьются о реальность, где они должны рвать друг другу глотки.
Герман смотрел на неё чаще, будто боясь, что мираж пройдет, она исчезнет, а квартира снова станет до одури одинокой. Все стало непонятным, болезненным. Парень подавил желание закрыться, натянуть очередную маску, позволил себе наконец желаемое: смотреть на неё с нежностью, касаться бледной кожи едва-едва, но не с целью поддразнить, а из искреннего желания почувствовать.
Теперь было неясно, как жить дальше. Ненавидеть по-старому уже не получалось. Чувство, проросшее в груди ядовитым, но живым цветком, не позволяло лгать себе, что соперник напротив – главный враг всей жизни. Соперничество никуда не делось, но теперь в нем не было желания ранить.
Эмилии хотелось быть с ним честной, подставить плечо человеку, который раскрыл перед ней душу. Герману хотелось прижимать её к себе, гладить по волосам, вытягивая со дна, куда её затягивали тяжелые мысли.
И им двоим безумно хотелось, чтобы утро не заканчивалось. До рези в глазах, щемящей боли в груди, дрожи в руках. Чтобы миг, когда их начнет поглощать рутина и её ужасы, никогда не наступал.
Глава двадцать первая
Они едут в машине вместе, смутно понимая, как дальше действовать. Спокойное, наполненное трепетом и нежностью утро превращалось медленно, но верно в нечто скомканное, неловкое и странное. Эмилия теребила край юбки, размышляя, не выйти ли ей пораньше, чтобы коллеги не поняли, что они приехали вместе. Герман, уловив настроение девушки, угрюмо сжимал руль, размышляя о своем. Внутри поселился липкий страх, что та ночная искренность, это хрупкое понимание, повисшее между ними, теперь рассыпалось на тысячи осколков. Огромных усилий стоило сдерживать безумное желание сбежать.
– Герман, – девушка посмотрела на профиль парня. – Как теперь все будет?
Вопрос повис в тяжелой тишине автомобиля. Парень сжал руль сильнее, размышляя, как ответить Эмилии. Если бы он только знал, то не позволил бы ей ни минуты ждать ответа, но в голове стало совсем-совсем пусто.
– Не знаю, – признается честно, бросив короткий взгляд в сторону светлых прядок, свисающих на глаза соперницы. – Но точно без ненависти. Пообещай мне.
В его словах была такая нагота и отчаяние, что Эмилии стало нечем дышать. За последние сутки это давление и покалывание в груди стало почти привычным.
– Обещаю, – она отворачивается в окно. Внутри все кричит: «Нет, нельзя», но Эмилии очень хочется верить, что все получится.
Она приоткрывает окно, вдыхая теплый утренний воздух. Лето было уже близко: птицы пели без умолку, а солнце грело по-настоящему. В груди что-то защемляло каждый раз, когда Волкова думала о скором наступлении этого сезона. Она так давно не отдыхала, что успела забыть, как сильно любит лето. А сейчас внутри что-то расцветало, пробуждалось вместе с цветочками сирени.