После обмена короткими фразами сбрасывает звонок. Смотрит в открытое окно долго, разглядывая медленно катящееся к горизонту солнце. Пение птиц в густых кронах обрамляющих отель деревьев расслабляет и уносит мыслями далеко-далеко, где нет всех этих ужасов и проблем. Герман отворачивается, давая Эмилии эту минутку в «одиночестве» и тишине. Рассматривает цифры, с усердием что-то помечая. Волкова бросает на него еще один короткий взгляд, чувствуя растекающуюся по груди благодарность. Этот маленький жест отпечатывается на сердце чем-то приятным.
***
Эмилия дожидается конца работы как прилежная стажерка. Голова забита разным: размышления о Германе, казалось, не имеющие конца и края, страхи из-за матери и жуткое предвкушение чего-то плохого от поведения Софии Анатольевны и Михаила Ивановича. К концу рабочего дня этот ураган становится настолько ощутимым и шумным, что девушка как в бреду собирает вещи, кидая их в сумку бездумно. Останавливается всего на мгновение, чтобы бросить на коллегу, склонившегося над компьютером, последний взгляд.
– До завтра, Герман, – ей хочется большего: коснуться, обнять, прижаться щекой или поцеловать на прощание, но позволяет она себе только эту сухую фразу.
– Пока, – парень смотрит на неё дольше положенного, будто пытаясь выразить все чувства одним лишь взглядом. Следит за ней, пока она поспешно покидает кабинет, устремляясь в больницу к матери. Тоска заполняет все тело.
Автобус привозит девушку к больнице через полчаса после конца рабочего дня. Она забегает в магазин около большого светлого здания, ведомая желанием купить матери что-нибудь вкусное. Отчего-то в голове селится мысль, что девушка должна её порадовать. Больничные стены в привычной манере нависают, заставляя Волкову сжиматься.
Елена Геннадьевна встречает её в палате улыбкой. Все еще опутанная проводами и трубками, она кажется еще более потухшей несмотря на. Приглашает жестом присесть на кровать, беря тонкую руку дочери.
– Как ты себя чувствуешь? – Эми обеспокоенно смотрит на экранчик с показателями, разглядывает тени под глазами у мамы и фокусируется на синяках от уколов.
– Жить буду, – женщина натягивает вымученную улыбку, сжимая кисть дочери. – А что ты мне принесла?
Елена поднимается на кровати, с предвкушением заглядывая в пакет девушки. Волкова младшая поднимает его на постель, позволяя матери самой доставать оттуда вещи. Женщина с удовольствием отмечает, что дочь выбрала правильные вкусы печенья и конфет, благодарит за купленные яблоки. Они обмениваются искренними взглядами, и Эми ненадолго кажется, будто все хорошо.
– Ты точно хочешь остаться в больнице до завтра? – девушка ловит себя на мысли, что пустые стены квартиры сейчас для неё невыносимы. Будто сам воздух места, где она росла, отравлял ее, пока мать была в больнице.
– Да, пусть подлечат еще, – женщина бледнеет, заходясь кашлем. Эмилия переводит почти что испуганный взгляд на лицо матери, наконец поднимая глаза от собственных пальцев, в которых вертела кольцо.
– Мам, совсем плохо? – девушка с беспокойством хватается за плечо Елены, будто боясь, что она исчезнет прямо сейчас.
– Все нормально, Эмилия, не переживай, – приступ заканчивается, принося облегчение обеим. Елена видит, что дочка напугана. Переводит тему без стеснения. – Ты вчера была в этой же одежде?
Волкова младшая чувствует, будто у неё загорелись стыдом не только щеки, но и уши. Перед Марией, Софией и даже Шиловым было не так неловко, как перед болеющей матерью. Эми стало стыдно, что она там, за пределами больницы, живет своей жизнью. И до ужаса страшно, что сейчас мать расколет её, выворачивая наизнанку все чувства к сопернику.
– Да, – честно признается, снова опуская взгляд. – Я еще не была дома.
Женщина сжимает ладонь дочери, призывая взглянуть ей в лицо. В комнате пахнет спиртом и медикаментами, потом и отчаянием. Эмилия не сразу поднимает глаза, боясь встретиться с суровым или осуждающим огоньком на лице у матери.
– Надеюсь, он тебя не обидит, – Эмилия поразилась проницательности матери, удивленно вскинув брови. – Эмилия, я же не глупая. Про ночевки у друзей ты всегда говорила иначе.
Елена Геннадьевна вздрагивает от какого-то внутреннего приступа боли, и у Эмилии сжимается сердце. Болезненная, совсем раздавленная мучительным ожиданием операции и ядовитыми лекарствами, мать напоминала приведение и все чаще своим видом порождала внутри страх, что каждый день может стать последним.
– Я тоже, мам, – Волкова отвечает со всей честностью, которая в ней только осталась.
Недолго молчат, почти не переглядываясь, задумавшись каждая о своем. Елена Геннадьевна вспоминает все истории в жизни, когда она любила и ошибалась, когда её обижали. А Эмилия в каждой из этих историй страдала вдвойне, становясь каждый раз жертвой насилия и агрессивного воспитания. Стыд съедал Елену не хуже смертельной болезни, воскрешая в памяти все новые доказательства её отвратительного материнства. И все же её главной болью была не только эта вина, но и осознание, что она так и не нашла любви для себя и не смогла дать её дочери, когда это было нужно больше всего. Они обе проживали свои жизни в тщетном поиске одной и той же капли любви и признания.