– Мне нужно найти новую работу, чтобы оплатить операцию. Или одолжить у друзей, взять кредит, – девушка перечисляет истерично, пытаясь схватиться за любую соломинку. Мать мягко касается её плеча, сжимая.
– Время еще есть, Эмилия, не переживай, – Елене на мгновение кажется, будто она обманывает их обеих. У неё почти не осталось сил бороться, и если все затянется, то она может уже и не выкарабкаться. Эта мысль остается неозвученной.
Они лежат в обнимку, успокаивая друг друга. Елена Геннадьевна старается успокоить дочь, шепча ей на ухо отстраненную историю из детства. Рассказывает, как маленькая Эмилия пыталась приготовить десерт, чтобы порадовать папу и маму. С нежностью и слезами в голосе говорит о маленькой девочке, перепачкавшейся в муке, уронившей яйцо на пол и не справившейся с духовкой. Когда Елена и Андрей вернулись домой, они нашли девочку усердно перемешивающей сахар с нерастопленным маслом. Тогда семья еще была «полноценной».
Эми смеется, совершенно не помня этой истории. На душе становится чуть теплее от мысли, что мать запомнила такие мелочи о детстве, что были и моменты, когда семья радовала друг друга.
Елена ненадолго прерывается из-за приступа кашля, и Эми с горечью отмечает, что состояние матери ухудшилось. Страх снова возвращается, сковывая грудь. Волкова очень устала жить в постоянном ужасе, но иного выхода и не было.
– Что говорят врачи? – девушка отстраняется, наконец фокусируясь на лице мамы. Тени под глазами стали еще заметнее, глаза раскраснелись из-за лопнувших сосудов, губы высохли и потрескались. Волкову съедала болезнь – это стало еще заметнее.
– Ничего особенного, – женщина увиливает, не позволяя дочери узнать, что состояние совсем испортилось. Елену в очередной раз предупредили накануне, что операция – единственный шанс на спасение.
– Мам, – девушка прижимается к груди женщины, слушая тихое биение сердца. С ужасом замечает, какая у матери холодная кожа и как та подрагивает. – Я возьму кредит. Сегодня запишу тебя на операцию.
Решительность, прозвучавшая в голосе девушки, ударяет по сердцу женщины. Она прекрасно знает, что Эмилия до последнего дралась бы, чтобы избежать долгов и обязательств такого рода. Такое решение – крайняя мера, на которую дочь готова пойти, лишь бы спасти мать. Боль в груди Елены усиливается от мысли, что, если операция не поможет, её единственная дочь, столько выстрадавшая за жизнь, будет вынуждена расплачиваться еще очень и очень долго.
– Эми, нет, – голос становится хриплым, Елена прерывается. Указывает на стакан воды, прося дочь подать. Девушка дрожащими руками протягивает его, касаясь пальцами руки матери. Холод кожи пугает.
– Другого выхода нет, – Эмилия наконец утирает слезы, переполненная решимостью. Болезненный вид матери, отчаянное желание хотя бы спасти ее, раз уж с работой покончено – дают ей кратковременный заряд сил.
– Подумай еще, Эми, не торопись, – женщина видит, как тяжело пришлось дочери в этой борьбе за её жизнь: похудевшая, осунувшаяся, Эмилия все меньше напоминала себя прежнюю. Ту, к которой старшая Волкова пришла просить помощи. Теперь Эми была тенью самой себя, отдаленным напоминанием о той яркой, энергичной и самостоятельной. И Елена знала, что она тому виной.
Они проводят еще почти час вместе, то обсуждая какие-то глупые мелочи из детства и юношества Эмилии, то замолкая, прислушиваясь к стуку сердец. Эмилия почти не выпускает руки матери, будто боясь, что та исчезнет, покинет ее, оставляя на произвол судьбы.
Поддержка Елены чувствуется сейчас в каждом жесте: в том, как она убирает выбившуюся прядку волос дочери, как гладит её пальцы или смотрит с теплом, которого так не хватало. Волкова поглубже запихивает мысль, что сейчас Елена Геннадьевна та мать, в которой так нуждалась маленькая Эмилия, и которая оказалась важной поддержкой для «большой» Эми.
– А как с тем мальчиком? – Елена уже скорее хрипит, чем говорит, и Эми снова подает стакан воды, смотря как мать с усилием глотает. Нехорошее предчувствие осаживается комом в горле.
– Не знаю, мам. Он получил мое место в «Полночном солнце», и я теперь не знаю, как смотреть на него, – девушка облачает все чувства в слова впервые, ужасаясь самой себе. Ведь она так мечтала обо всем этом: о любви, о чувствах, о нем самом. А теперь все, что она могла сделать, – это отвернуться и бежать. Было стыдно перед самой собой и перед Германом, что смотрел на неё с такой щемящей нежностью.