Эмилия села на кровати, смотря на озаренный светом от экрана смартфона кусочек стены. Свет был синевато-холодным, мертвенным, он выхватывал из темноты незнакомые очертания: тень от стула казалась притаившимся зверем, складки на одеяле, похожие на тянущиеся к ней щупальца. После тревожного сна мозг отказывался воспринимать реальность.
Вибрация и назойливая мелодия разнеслись по комнате, давили на уши, пульсируя в висках в такт подскочившему пульсу. Сердце сковал липкий страх. Обволакивающая тревога опустилась на плечи, пригвоздив девушку к месту, как ледяной панцирь. Стряхивая жуткие ощущения, она постаралась взять себя в руки. Пальцы впились в колени, и она ощутила под ними не ткань пижамы, а собственную холодную, мурашками покрытую кожу. Смотреть, кто решил беспокоить её среди ночи, не хотелось. Глаза слипались, веки были тяжелыми. Холод обдал все тело, от тревоги в горле образовался ком. Девушка где-то на подсознании знала, откуда ей звонят. Это знание жило не в мыслях, а в подрагивающих мышцах живота, во внезапно вспотевших ладонях. Собравшись в конце концов с силами, Эмилия на трясущихся ногах встала, ощущая, как пол под ней колышется словно палуба корабля, взяла телефон в руки. Надпись «незнакомый номер» только усилила нарастающее чувство конца. Буквы плясали перед глазами, расплываясь в цветные пятна.
– Ало, – девушка замерла, вслушиваясь. Собственный голос прозвучал хрипло и чуждо. На фоне было множество звуков: писк, не монотонный, а прерывистый, тревожный, как сигнал бедствия, суетливые люди, чьи шаги сливались в гулкий, топот, хлопанье дверей. Каждое хлопок отдавался в её груди коротким, тупым ударом.
– Эмилия Андреевна? – сердце оборвалось от знакомого голоса, не просто знакомого, а намертво врезавшегося в память за последние месяцы. Недавно этот же голос сообщал, что операцию стоит сделать как можно скорее. Горло сдавил спазм, такой сильный, что на глаза навернулись слезы.
– Слушаю, – получилось хрипло, надрывно. Секундное промедление звонящего окончательно убедило девушку в том, что произошло что-то плохое. Эта пауза была громче любого слова, тяжелее любого диагноза.
За окном уже светлело ночное небо, предвещая скорый рассвет. Небо было сероватым, мрачным, как настроение девушки в темной одинокой квартирке. Эмилия с ледяным спокойствием натягивала свитер и джинсы, двигаясь с механической точностью робота. Пальцы плохо слушались, путались в рукавах, но она методично, раз за разом, совершала нужные движения. Прокручивала слова врача. Отрывками, они забивались в нос, в рот, попадали в легкие, не давая полной грудью вздохнуть.
«Критическое состояние», – пахло йодом и сталью. «Если успеете», – отдавало сладковатой тоской. «Угнетение функций», – было сухим и пыльным, как страницы старого учебника.
Тело подрагивало рефлекторно, справляясь с бушующим ураганом эмоций и чувств. Все силы уходили на то, чтобы сдержать рвущийся наружу поток слез и криков. Единственным спасением стали механические, отточенные до идеала и привычные действия: надеть легкую куртку, завязать шнурки, присев на пуфик у входа, провернуть ключ в замке три раза.
Выйдя на улицу, Эмилия останавливается всего на мгновение, позволяя себе сделать глубокий вдох. Вызванная минутами ранее машина такси останавливается перед подъездом, готовая увести Волкову в новую страшную реальность.
Происходящее дальше больше походило на очередной кошмар, сюрреалистичный и затяжной, будто она провалилась в трещину между сном и явью. Волкова приезжает в больницу спустя полчаса после звонка. Фасад здания, обычно нейтральный, сейчас казался враждебным: освещенные окна были похожи на десятки равнодушных глаз. Пахнет спиртом, отчаянием и смертью. Коридоры кажутся бесконечными, пока девушка идет к палате матери. Чем ближе она подходит, тем медленнее становятся шаги, будто её ноги погружаются в нечто темное, тягучее. Эмилии кажется, что она не выдержит того, что случится дальше. В ушах начинает звенеть высокочастотный, едва уловимый писк – звук собственной паники.
У входа в палату её встречает уставший врач. Она замирает, пересекаясь с ним взглядом. «Все кончено», – проносится в голове мыслью, леденящей душу, острой и чистой, как осколок льда. Мужчина кладет руку ей на плечо, легонько сжимая. Ей не хочется, чтобы он говорил то, что и так было ясно. Ей хочется, чтобы он растворился, исчез вместе с этим коридором, светом и неизбежностью.
– Эмилия, нам очень жаль, – рука на коже ощущается обжигающе ледяной. Будто кубик льда прислонили и держат. Волкова вздрагивает, сжимаясь все больше и больше, становясь маленькой, компактной, пытаясь занять как можно меньше места в этом ужасе. Чувство пустоты в груди нарастает, но это не просто пустота. Это ощущение, что кто-то вынул все внутренности аккуратно, тихо, и теперь внутри только ледяной сквозняк.