Она заходит в палату крадучись. Собравшиеся врачи уже расходятся, убирают дефибриллятор, пластины которого в ярком свете потолочной лампы блестят серым, выбрасывают синие перчатки, падающие в мусорное ведро со шлепком, печально переглядываются. Их взгляды скользят по Эмилии. Мониторы, подключенные к матери, выключают в последнюю очередь. Зеленые кривые линии на экране дергаются в последней судороге и замирают. Последней пропадает с экрана тонкая статичная полоска пульса. Она не гаснет, а растворяется, тает, как последняя ниточка, связывающая с этим миром.
Девушке кажется, будто она задыхается. Воздух в палате был густым, непрозрачным, им нельзя было надышаться. Эмилия осаживается на краешек кровати, боясь касаться быстро охладевающей кожи матери. Постель под её весом жалобно скрипит, и сердце пропускает удар.
Лицо Елены Геннадьевны впервые за столько лет выражает спокойствие. Умиротворение читается в каждой расслабленной мышце, и девушке хочется верить, что мать наконец нашла свой покой. Но этот покой был таким абсолютным, таким окончательным, что от него стыла кровь. Эмилия пытается сделать вдох, прижимая руку к груди, но легкие будто отказываются работать, сжимаясь в комок под ребрами. Одна из медсестер подходит, видя, как девушка подобно рыбе на песке хватает ртом воздух, не в силах по-настоящему вздохнуть. Подает стакан воды, оставаясь на расстоянии, сочувственно смотря на то, как разрушается мир Эмилии.
Волкова не может оторвать взгляд от мертвенно-бледного лица. На щеке у неё застыла слезинка, и Эмилия стирает её пальцем, видя, как сильно дрожат собственные руки. Мысли разом исчезают, оставляя голову пустой. Эми будто оказывается наедине с матерью, весь окружающий мир потухает, замолкая. Шаги, голоса, писк аппаратуры стихают, будто кто-то выключил звук.
Впивается ногтями в ладони, отчаянно желая проснуться. Боль от ногтей была точечной, реальной, но она не вытягивала из кошмара, а лишь глубже в него погружала. В палате спертый, тяжелый воздух, напоминающий запах смерти. Это фантомное ощущение, но Эмилии кажется, будто с каждым вдохом она чувствует его все сильнее, и он оседает на легких тонкой, ядовитой пленкой.
– Прости, мам, – девушка склоняется к остывающему телу, укладывая голову на плечо Елены. Чувствует щекой холод кожи. Не тот, что раньше, продиктованный плохим самочувствием или ознобом. А холод человека, который больше не откроет глаз. – Прости, что я не успела.
И в этом «не успела» было все. Не успела в последний раз сказать, что любит её и прощает ошибки прошлого, не успела собрать на операцию, которая спасла бы Елену, не успела приехать, чтобы держать умирающую мать за руку.
Девушка отстраняется только спустя десять минут, когда холод от тела начал проникать сквозь её одежду, вызывая мурашки, когда в палате снова появляется уставший врач.
– Эмилия Андреевна, мне очень жаль, – он останавливается в метре от кровати, сцепляет руки на животе. – Ваша мама ушла во сне. Мы сделали все, что могли, чтобы реанимировать, но у неё просто остановилось сердце.
Эмилии хочется, чтобы он замолчал. Девушка не может поверить, что у Елены «просто» остановилось сердце. Это не просто, и они говорят не о погоде или рутинных делах. Он говорит о её маме. О сердце, которое когда-то носило её под собой, которое билось чаще от страха, когда она, маленькая, терялась в магазине. Слезы собираются в глазах, застилая пеленой. Эми все еще сжимает холодную руку, надеясь, что кошмар кончится.
– Вечером она была бодрой. Ничего не предвещало, тромб разорвался, – слова звучат приговором, окончательным и обжалованию не подлежащим, вырывая из Волковой первые рыдания. Они вырвались не плачем, а серией коротких, сухих, вдохов и выдохов, будто её душили. Девушка закрывает лицо руками, стремясь спрятаться от боли, от реальности, в которой все вывернулось наизнанку. В темноте под ладонями она видит не черноту, а яркие вспышки: остатки света от мониторов, от прошлой жизни.
Врач еще несколько минут стоит рядом с ней, молчаливо поддерживая. Молчание кажется громче любых слов. Когда Эмилия успокаивается, он вопросительно всматривается в ледяные глаза. От выплаканных слез они стали синее, напоминая цвет моря во время шторма. Но это было холодное, северное море, покрытое рябью от внутреннего урагана. Девушка утирает щеки, кожа на которых кажется чужой, одеревеневшей, смахивает влагу с ресниц, стискивает челюсти, и слышит скрежет собственных зубов.