– Я хотела бы решить все бюрократические вопросы сегодня...сейчас, – она не узнает собственный голос. Хриплый и безжизненный, он будто принадлежит вовсе не ей. Врач согласно кивает, кладя руку на спину девушки. Ненавязчиво подталкивает её в нужную сторону: к кабинету, где можно подписать все необходимые бумаги, где смерть превратится в аккуратные штампы, подписи и архивные номера.
Ледяное спокойствие приходит на смену рыданиям и отчаянию. Девушка как в тумане заполняет бумаги, в очередной раз обсуждает с врачом сложившуюся ситуацию, решает необходимые вопросы. Из больницы она выходит под утро, когда рассветное солнце поднимается над горизонтом, окрашивая небо в желтые цвета. Серость пропадает, знаменуя новый солнечный день. Очередная насмешка над рухнувшим миром.
Эмилия замерла на пороге, будто следующий шаг вел не на улицу, а в другую реальность. Внутри была оглушительная пустота. Мысли испаряются быстрее, чем девушка успевает сконцентрироваться на любой из них. Она достает из кармана телефон, замечая, что батарейка почти села. Сообщения Марии и Павла выглядят насмешкой, вопрос от Германа больно колет в сердце. Наконец делает первый шаг в такую изменившуюся и теперь непонятную жизнь: идет к лавочке в сквере, на которой сидела чуть больше суток назад, ожидая, пока красавчик коллега её заберет. Грудь сжимает болезненным спазмом. Теперь все будет иначе – Эмилия знает это наверняка, и мысль уничтожает её медленно, точечно.
Девушка долго смотрит на выключенный экран, прежде чем написать сообщение друзьям. «Мама умерла», – короткое, лаконичное и жуткое в своей сути. Эмилии раньше думалось, что, если наступит момент, когда она напишет такой текст, она будет обязательно рыдать и задыхаться, отправляя его. Реальность оказалась совсем иной: ледяной, слишком спокойной и безэмоциональной. Отправив сообщение, она прячет телефон в карман. Сквер шумит пением утренних птиц. Забившись в кроны груш и яблонь, они трещат, стрекочут, свистят. Шум помогает отключить голову окончательно, погрузившись в болезненную пустоту.
Сидит на лавочке до момента, пока солнце окончательно не появляется на небе, освещая первыми лучами еще сонные улицы. Дышит глубоко, стараясь унять сильную дрожь во всем теле. Эмилия не знает, дрожит она от утренней прохлады, недосыпа или потрясения. Кажется, будто все вместе заставляет её тело трястись, а руки то и дело сжиматься в кулаки так, что ногти впиваются в зажившие царапины на ладонях, и боль – острая, точечная – на секунду перекрывает все остальное.
Когда проходит почти полчаса, Волкова все-таки встает, тряхнув головой. Становится на негнущиеся, деревянные ноги. Мышцы ноют, приходится сделать несколько неуклюжих движений, прежде чем тело снова начинает подчиняться. Она разжимает кулак и смотрит на отпечатки ногтей на коже: четыре полумесяца, почти белые, которые медленно наполняются кровью и становятся красными. Следы, доказательства того, что она здесь и еще жива. Что это её новая реальность.
Пустота рассеивается медленно, мысли наконец начинают формироваться по одной, будто трусливо и неловко. Девушка прикусывает губу, когда сознание подкидывает ей воспоминание о вечере, который они провели с матерью накануне. В голове возникает сначала больничная палата. Белая, блестящая в свете лампы, она тогда казалось не такой жуткой, не давила. Мать, лежащая на кровати, её кожа, еще не приобретшая цвет серого асфальта, теплое прикосновение морщинистой руки. Эмилия прошептала ей тогда, что любит ее. Впервые за много лет без стыда, искренне желая сказать это. И мать ей ответила. Слабое, хриплое: «Люблю тебя» теперь звучало в голове Волковой безостановочно. Повторяясь снова и снова, причиняя боль. Глаза режет, но слез нет. Эми делает вдох – и заходится в приступе кашля. Дрожит еще сильнее, сжимаясь в комок.
Уже дома девушка видит, что батарейка на телефоне разрядилась. Подключает его к зарядке, почти что меланхолично разглядывая приходящие сообщения. Близнецы проснулись совсем недавно, но успели оставить почти сотню текстовых и голосовых сообщений, позвонить десяток раз. Волкова сжимает пальцами переносицу, не зная, готова ли разговаривать с друзьями. Звук их голосов, полный паники и сочувствия, казался сейчас таким же непереносимым, как скрежет металла. Хочется лечь в постель, укрыться одеялом и больше не думать о том, что случилось. Но мысль о постели, где она провела ночь перед звонком, вызывала отвращение. Там все еще витал призрак того сна.