Пустота квартиры звенящая. Не такая, как в те дни, когда мать была в больнице, а Эмилия наслаждалась тишиной и покоем. Тогда тишина была наполнена ожиданием, возможностью. Теперь это был итог. Атмосфера изменилась. Комнаты казались слишком пустыми, нехватка какой-то «детали» ощущалась кожей. Эмилия бездумно проходится по гостиной, её отражение в темном телеэкране мелькает обрывком: бледное лицо, темные круги под глазами, чужое. Бросает взгляд на диван, где до сих пор валялся плед матери. Цвета горького шоколада, уже изрядно потертый в углах и в центре.
Вспоминает, как той вечно было холодно, и она укрывала ноги пледом, лежа на диване и смотря глупое шоу по телевизору. Тогда Эмилии казалось, что мать издевается, включая звук почти на полную. Сейчас за этот шум она готова была отдать все, что у неё есть. Вспоминает и того, кто подарил этот плед. Один из отчимов провинился настолько сильно, что был вынужден забежать в подарочный магазин. В целом-то, он был неплохим человеком, но Елена не вынесла его измены и выгнала мужчину. Волкова ловит себя на ужасающей мысли: мать так отчаянно нуждалась в любви, что приводила в свою жизнь всех подряд. И, возможно, душевные терзания тоже стали тем, что её погубило.
Заглядывает в её комнату – место, куда редко заходила по своей воле, боясь наткнуться на очередное детское воспоминание. Теперь же спальня была последним следом жизни Елены Волковой в квартире. Разбросанные на столике у окна бумаги. Эмилия не решается подойти, разобрать их. Увидеть почерк матери кажется сейчас сюрреалистичным и странным. Унылый цветок на подоконнике, будто почувствовавший, что хозяйка умерла, печально склонил бутон. Небольшой шкаф открыт, вещи на полках лежат в кучах. Снизу стоят коробки. Перерытые, разорванные. Волкова подходит ближе, разглядывая, что именно мать искала. Сердце колотится глухо и тяжело, будто пытается вырваться из ледяной ловушки груди. Наверху покоятся детские альбомы, и эта находка выбивает почву из-под ног. Не сверкающие обложки, а потрепанные картонные коробки, перевязанные бечевкой. Капсулы времени, которые Эмилия не решалась вскрыть годами.
Осев на кровать, девушка закрывает лицо руками. Вдыхает спертый запах спальни: Елена перед попадание в больницу закрыла окна, сохранив тем самым свой едва уловимый запах, смешавшийся с химическим ароматом таблеток. Эмилия бездумно берет подушку, вдыхая еще сохранившийся запах шампуня матери. Слезы снова не идут, напоминая о себе комом в горле и головной болью. «И я люблю тебя, Эмилия», – кажется, сквозняк из открытого в гостиной окна доносит до неё эти слова. Или это просто скрип старого паркета, интерпретированный израненным сознанием? Тело дрожит.
Резкий, наглый звонок в дверь, ворвавшийся в хрупкий кокон тишины, заставил её вздрогнуть всем телом. Волковой не нужно гадать, кого она увидит на пороге. Мария и Павел были предсказуемы, но от того не менее важны в этот страшный момент. Девушка не сразу встает, боясь, что если встретится с друзьями лицом к лицу, то трагедия станет окончательно реальной и ощутимой.
Мария и Павел ждут на пороге столько, сколько требуется Эмилии, чтобы собрать силы в кулак и открыть им дверь. Они не звонят снова, не стучат. Стоят в немой, почти благоговейной тишине, слушая лишь собственное дыхание и отдаленный гул пробудившегося города. Девушка приоткрывает её совсем чуть-чуть, будто боясь того, что за ней. Стоящие в проходе близнецы осматривают подругу с особой тщательностью: впалые глаза, бледная кожа, взъерошенные волосы и абсолютно пустой взгляд. Не отсутствующий, а именно пустой, будто из неё вынули все содержимое и оставили только оболочку, реагирующую на свет. Маша всхлипывает, приближаясь к подруге стремительно. Притягивает девушку в объятия, сжимая почти до хруста. Объятия Маши пахнут уютом: домашней выпечкой, её духами, жизнью. Этот запах обжигает Эмилию своей чужеродной нормальностью. Эмилии хочется заплакать, но у неё не выходит. Кажется, все слезы остались на больничной подушке около безжизненного лица матери. Болезненная пульсация в голове усиливается.
Они не просят разрешения войти. Переступают порог, закрывая за собой двери. Павел проворачивает замок, оставляя их в тишине опустевшей без Елены квартире. Близнецы привыкли, что, зайдя сюда, они видели на диванчике в отдалении извечно уставший взгляд матери Эмилии. Теперь же там покоился только коричневый плед. Пахло солью слез и отчаянием потери.
– Мне так жаль, – подруга отстраняется, позволяя брату тоже обнять разбитую девушку. Объятия Павла иные. Они крепкие, сдержанные, больше про опору, чем про жалость. Он прижимает её к себе, и она чувствует грубую ткань его куртки на щеке, размеренный стук сердца и тяжелый выдох. Павлу тоже больно, но за Эмилию и её разрушенную жизнь.