«Ты победил. Я потеряла все, осталась совсем одна», – девушка обращалась к нему мысленно, смутно осознавая несправедливость своих доводов.
Герман не был виноват в увольнении, на отголосках сознания Эмилия это понимала. Не был виноват и в смерти матери: это случилось неожиданно и задолго до конца срока, выделенного на операцию. Но липкое чувство размазалось по ней, запятнало все вокруг, превращая её связь с соперником в грязное, чуждое нечто. Всё хорошее, что было между ними, теперь казалось частью сговора против неё. Предательством по отношению к матери. Потому что пока она позволяла себе быть счастливой в его объятиях, мать умирала в одиночестве. В голове всплывает конкретный образ: его руки на её бедрах, губы на груди. Она позволяла целовать себя, пока матери становилось хуже.
Одновременно с удушающими мыслями маячило и понимание: Герман стал для неё точкой опоры. В его руках, рядом с ним она смогла вздохнуть и ненадолго почувствовать то, за чем стремилась последние годы. Но сейчас опираться снова казалось очередным предательством матери. Теперь уже её памяти. Эмилию начало съедать ощущение, что она могла бы быть рядом, что-то изменить, если бы не отвлеклась на Высоцкого. Это отравляло. Слезы текли беззвучно, смывая не только горечь утраты, но и последние следы той нежной, глупой надежды, что теплилась в ней всего сутки назад. Эмилия хотела быть с ним, чувствовать плечо рядом и опереться, но позволить себе этого уже не могла. Даже мысль о том, чтобы набрать его номер, вызывала тошноту. Сообщение, отправленное накануне, висело неотвеченным.
Страшно было и показаться ему такой: окончательно сломленной, раздавленной и униженной. Лишенной работы, целей и перспектив, оставленной без семьи и последней опоры. Печальная мысль закралась в голову: Герман хотел её другую. Он хотел ту Эмилию, у которой горели глаза от азарта, а не потухшие глаза, в которых теперь жила только тень матери. Ту, что могла яростно спорить, а не эту, которая не может даже плакать по-человечески. И казалось, что она ему этого уже никогда не сможет дать.
Полезли в голову и другие мысли. Более формальные, леденящие душу и перекрывающие дыхание вновь и вновь. «Как организовать похороны матери? Кого позвать, кто из родственников еще остался? Что делать с деньгами, которые она собирала на операцию?», – они приводили девушку в ужас, заставляя тело без устали дрожать. Эти мысли были такими бытовыми, такими унизительно практичными на фоне вселенской боли, что её снова начало тошнить. Смерть оказалась не только горем, но и списком дел, счетов, унизительных вопросов.
Девушка доползает до дивана, укрывается маминым пледом. Запах матери, еще оставшийся на пледе, забивается в нос, в легкие, создавая ощущение нереальности происходящего. Эмилия лежит, смотря в потолок, размышляя о делах. Вибрацию телефона замечает не сразу. Сбрасывает звонок, видя вызов от Германа на ярком экране. Его имя горит на экране, как обвинение. Она представляет, как он, наверное, сидит в их общем кабинете, смотрит на её пустой стол. Эта картинка кажется ей теперь сценой из чужой жизни. Эмилия с ужасом подмечает, что ей до этого сейчас никакого дела нет. Выключает телефон, не желая больше ни с кем разговаривать. Засыпает тревожным, беспокойным сном.
***
Следующий день начинается с очередного звонка. Мария и Павел не оставляют её ни на минуту, постоянно спрашивая о самочувствии. Вечером прошлого дня они провели в её квартире несколько часов, проветривая, готовя ей еду на несколько дней вперед. Они оставались рядом безмолвной опорой и поддержкой, и Волковой почти стало лучше.
Мария справляется о самочувствии девушки, обещает еще раз заехать. Эмилия, прислушиваясь к писку на заднем фоне, на пару мгновений возвращается в больничную палату, и её будто окатывает ледяной водой. Она отвечает не сразу, выдержав паузу. Приходится взять чувства под контроль, чтобы не срывать подругу с работы снова. Пальцы немеют, когда она сжимает пластмассовый чехол в руке. Коротко сообщает, что пойдет за расчетом в отель. На все уговоры этого не делать говорит: «Прости», и сбрасывает звонок. Эмилии кажется жизненно важным прийти на работу в последний раз, окончательно прощаясь с прошлым. Она чувствует, что только так в конце концов сможет сделать следующий шаг.
В кронах обрамляющих «Полночное солнце» деревьев поют птицы. Солнечные лучи играют в отполированных до блеска стеклах дверей. Мир продолжал жить своей яркой, беспечной жизнью, и эта нормальность резала глаза. Держится средняя температура, вынуждающая беспокойную и дрожащую от нервов девушку кутаться в свитер.