Лилии белым пятном расплываются в глазах. Непрошенные слезы скатываются по щекам. Это удивляет девушку, заставляет бездумно коснуться влажных дорожек, потереть глаза. Ей казалось, она выплакала уже все, что могла.
Павел и Мария проводят девушку на прощальный обед. Близнецы ведут её в машину, придерживая за плечи. Эмилия двигается на негнущихся ногах. Перед глазами стоит картина: серое, безжизненное лицо матери, лежащей в гробу. Её достаточно загримировали, чтобы казалось, будто она просто спит. И Эмилии очень хотелось подбежать, дернуть её за руку, выводя из дремы. Но девушка усилием воли заставляла себя стоять на месте, принимая горькую правду: Елена из дремы уже не выйдет. Картинки менялись. Черный гроб с упавшей горстью земли, улыбающееся лицо на надгробии, примятая лилия.
Согнувшись пополам, девушка заплакала, сидя на заднем сидении Машины. Экран телефона в очередной раз загорелся. Ей каждый день приходил десяток сообщений от Германа. Теперь же он звонил, явно надеясь, что Эмилия поговорит с ним, объяснится. Она вспоминает, как пообещала ему.
Разглядывая его имя на экране, Маша спросила: «Ты хочешь поговорить с ним?». Содрогнувшись от вспышки боли внутри, Эмилия не ответила. Она подняла глаза в окно на мелькающие деревья и подумала: «Хочу. Но не могу. Потому что, если я сейчас потянусь к нему, то это будет значит, что я выбрала его вместо нее». Подруга правды так и не узнала.
Ритуалы никогда не имели для Эмилии такого значения, каким их наделяла Елена. Для матери поминки, сорок дней, годовщины были чем-то вроде якоря. Попыткой удержать в памяти тех, кого не стало, отдать долг ушедшим, будто от этого что-то менялось в мире живых. Эмилия же видела в них лишь пустую формальность, театр для чужих глаз, где главную роль играло притворное горе.
Но сейчас, отдавая матери эту дань, Волкова терпела. На белой скатерти перед ней стояла чашка и яблочный пирог, который при жизни Елена очень любила. Мария и Павел смотрели на Эмилию, лишь изредка переглядываясь. Они не представляли, как могли бы ей помочь. Каждый жест друзей был тихим, осторожным, будто они боялись разбить хрупкое стекло, в которое превратилась Эмилия. А сама девушка чувствовала себя не на своем месте. Ей нужно было есть, потому что «так положено», нужно сидеть здесь час, потому что «так принято». И все было ради матери, которая уже не видела и не могла знать. Волкова сжимала в руках бумажную салфетку, разглядывая плавающую чаинку.
В окне опять мелькнул автомобиль, и мысли перенеслись далеко-далеко. В теплый, пахнущий хвоей салон автомобиля. В нос ударили запахи: его кожа, сладковатый парфюм, сигаретный дым. Эмилия живо представила большую руку на рычаге передач. Пальцы, которые оставляли на ней красные пятнышки в пылу страсти. Подсознание, уставшее от тяжести утраты и этой давящей, пустой церемонии, нашептывало: «Он бы обнял, и все стало бы хорошо. Герману стоило быть рядом в этот тяжелый миг». Он же хотел подарить всю нежность. Петлей на шее сжалась вина. Почти мгновенно, не давая даже мысленно вернуться к парню. Напоминание о том, с кем была Эмилия, когда матери становилось хуже. Голос в голове твердил: «Ты думала о нём, когда ей было плохо. Ты выбирала миг его близости вместо того, чтобы быть рядом с ней. Ты предала её ещё до того, как она умерла». И Эмилия слушала его, покорно принимая свою судьбу. Она не имела права на утешение, на любовь, на побег с ним.
И единственное, что оставалось, когда Эми вернулась мыслями в серую реальность, так это сидеть за столом, пить горьковатый черный чай и есть сухой пирог.
Они отвезли её домой. Разговор в машине не клеился – Эмилии совсем не хотелось разглагольствовать. Похороны выжали из неё последние силы, оставив пустую оболочку. И этой оболочке предстояло как-то существовать. Уже дома девушка села на кровать матери, снова пребывая в полубреду. Рассмотрела пузырек с таблетками, отчаянно желая, чтобы все напоминания о жуткой смерти исчезли. Выкинула его, собрав и остальные материнские лекарства.
Сидя на диване в гостиной, Эмилия думала, не уехать ли ей. Мысль возникла сама собой. Еще не сформированная, не имеющая четких границ, она зародилась фоновым звоном. Квартира давила на девушку отсутствием той, кто прожил здесь много-много лет. Плохие воспоминания, наполнившие дом, теперь казались еще более жуткими из-за мысли, что мать больше никогда не сядет на диван, не укроет ноги коричневым пледом, не приготовит завтрака и не будет смотреть глупое шоу. «К черту все», – проносится в голове отчаянно, почти остервенело. Волкова не может принимать таких решений сейчас. Ни тогда, когда она только-только вернулась с похорон, и в голове каша из мыслей. Но внутри уже росла идея.