Стоя посреди кабинета, ставшего его офисом, парень смотрел за грузчиками, убирающими стол уволенной стажерки. Он заметил, как один из них соскребал со столешницы бледный круглый след: отпечаток от её любимой чашки, которую она всегда ставила в одно и то же место. Было почти физически больно наблюдать, как важная часть его жизни, истории оказывается сначала в крепких руках работников, а потом исчезает за дверью.
Высоцкий вздыхает, представляя, как теперь будет выглядеть офис. Новая жизнь, начавшаяся с официального поздравления с получением должности и повышения заработной платы, казалась странной и чужой.
– Герман Анатольевич, – в кабинете появляется Ольга Николаевна.
Регистраторша стала чаще забегать, здороваясь или обращаясь с какой-то просьбой. Высоцкий чувствовал, что причиной тому – зарождающаяся симпатия. Если еще месяц назад она даже не пыталась взглянуть на флиртующего парня, то теперь заинтересовалась.
– Да, Ольга Николаевна? – парень подзывает её чуть в сторону, чтобы не мешать грузчикам. Держится на расстоянии, не желая вводить девушку в заблуждение.
– С гостями внизу проблемы, не могли бы вы помочь? – мягко касается его плеча, заглядывая в карие глаза. Высоцкому страшно хочется, чтобы эти руки были другими.
Парень согласно кивает, уходя из кабинета. Бросает еще один взгляд на бывшее рабочее место Эмилии, будто прощаясь. Герман знает, что, когда вернется в офис, всё уже будет по-иному.
Телефон вибрирует от пришедшего сообщения. Высоцкий читает с интересом, идя за Ольгой Николаевной почти бездумно. Все внимание мгновенно концентрируется на тексте сообщения, присланного незнакомой девушкой. Горечь понимания заполняет рот.
***
За две недели, прошедшие со смерти матери, Эмилия потухла еще больше. Кости торчали под бледной кожей на ребрах, бедрах, на локтях и коленях. Глаза впали, искорка исчезла. Девушка постриглась, не в силах смотреть на поредевшие от стресса волосы. Близнецы наведывались к ней часто, принося еду, следя за тем, чтобы с Эмилией ничего не случилось. Тоска съедала её изнутри, раздирая внутренности. Она вспоминала маму слишком часто. Натыкаясь на старый альбом с фотографиями, обнаруживая в полках любимый браслет или резинку для волос, чувствуя запах от старого пледа на диване. Волкова стала заложницей квартиры, воспоминаний, черной липкой массой заполняющих тело, перекрывающих кислород.
Решение, зародившееся еще в день похорон, было принято окончательно после того, как Эмилия наткнулась на коробку со старыми вещами. Картон был мягким по углам, отсыревшим, будто его много раз переставляли с места на место, но так и не открывали. Потрепанная, измазанная какой-то краской, она лежала в дальнем углу шкафа, среди вещей матери, которые девушка не решалась разобрать почти неделю. Волкова силком затащила себя в её комнату, разгребая вещи. Видеть их на своих местах было плохо, но сортировать и выкидывать – еще хуже.
Открыв коробку, девушка увидела сначала альбом, подписанный коротко и одиноко: «Эмилия». Переплет из серого дерматина был холодным и пыльным на ощупь. Там были фотографии девушки, которых не было в семейном альбоме. На снимках Эмилия была взрослая. Неудачные селфи после пробежки, скриншоты со студенческих конференций, даже фото из бара, где она смеялась, обняв Машу. Снимки были распечатаны на дешевой матовой бумаге, выцвели по краям. Под каждой карточкой аккуратным почерком была выведена дата. Волкова хорошо помнила, что выкладывала фотографии в социальные сети. Они уже не общались с матерью на момент, с которого начался отсчет дат. Елена Геннадьевна собирала снимки, которыми Эмилия делилась в интернете. Она помнила о дочери и даже хотела на неё смотреть. Убрав серый фотоальбом, она увидела старые детские игрушки. Дорогая кукла, которую ей подарил отец на последний Новый год, незадолго до своей смерти. Медвежонок с оторванной лапой, с которым Эмилия спала в детстве. Совсем старенькие журналы с наклейками, измазанные в красках. И дешевый браслетик, сплетенный из ниток, который Эмилия сделала ей на уроке труда в пятом классе и который она, как помнила девушка, мать тогда же с насмешкой забросила в ящик стола.
Воспоминания из детства сковали грудь, пробудили ту детскую боль, которую Волкова похоронила. Но теперь к боли примешивалась ярость. Ярость от этой немой коллекции, от этого архива её жизни, собранного втайне. Еще хуже было знать, что мать все это хранила. Оставила напоминания о том, какой была её дочка, и даже собирала свидетельства того, какой стала без её влияния. Эти вещи кричали о любви, в которой никогда не признавались, и о разлуке, которую так и не преодолели. Они были немыми свидетелями двойной жизни: той, что жила Эмилия, и той, что тихо наблюдала за ней Елена, собирая по крупицам то, что сама же и разрушила. Эмилии потребовалось приложить усилия, чтобы сделать вдох. Ей отчаянно хотелось все изменить. Вернуться в прошлое, заставить мать признаться в этой странной любви, постараться быть к ней лояльнее. Но Эмилия знала: это глупые надежды. Она никогда не смогла бы переубедить Елену и, уж тем более, изменить их историю. Квартира стала ощутимым, давящим напоминанием о тех годах, которые прошли в боли, и о тех, которых у них не было, чтобы все исправить.