Они принялись разбирать вещи, раскладывая их по будущим местам. Одежду в шкаф, который Павел и его приятель любезно перенесли днем ранее. Развешивать в определенном порядке не стала – силы тратить на такие мелочи в этот и так сложный день не хотелось. Как бы Волкова не убеждала себя, что переезд её спасет, все вокруг ощущалось предательством, провоцировала очередные вспышки боли и вины в груди. Эмилия старательно стряхивала с себя эти мысли, но они не исчезали, лишь затаивались на задворках сознания. Посуду разложили по навесным полкам, вилки и ложки убрали в специальный ящик. Кофеварку, совсем уже старенькую и потрепанную, водрузили на кухонную тумбу у раковины. Подушки и матрас – на кровать, предметы быта – в ванную. Квартира оживала с каждым новым предметом, поставленным в то или иное место. Эмилия едва могла дышать, справляясь с ужасающим чувством вины. Будто строя свой собственный быт, раскладывая вещи по своим местам, она унижала мать.
Мария и Эмилия помыли ванную комнату, оставив сантехнику блестящей от средств, наполнив комнатку запахом лимона от чистящего геля. Застелили постель чистым, свежим бельем, еще хрустящим после стирки. Павел помог пропылесосить и помыть полы. Его близняшка перед уходом приготовила для Эмилии ужин. Эмилия, преисполненная благодарности, пообещала устроить для друзей новоселье в ближайшее время. Горьким вкусом во рту вспомнился тот, кого Эми тоже хотела бы видеть среди светлых стен и блестящих стекол. Его здесь не хватало.
Уже вечером, сидя на кухне, смотря в открытые нараспашку большие окна, девушка уплыла в размышления. Жизнь возвращалась в девушку маленькими-маленькими шагами, но Волкова старалась не торопить себя. Щемящая боль, пустота и непонимание, куда двигаться, никуда не делись, но иной раз заглушались происходящим вокруг, давая Эми передышку.
Небо окрасилось в розовый. Солнце неумолимо катилось к горизонту, принося с собой прохладный вечерний ветерок, окрашивая небосвод. Девушка глянула в сторону, где яркий диск почти спрятался за линией земли. Где-то там, впереди, был дом, в котором она боялась и желала оказаться. Она закрыла глаза, и в темноте под веками снова всплыло его лицо. Не то, искаженное болью из сна, а то, каким она видела его в то утро, когда он готовил завтрак. Сосредоточенное, спокойное, с мягкими морщинками у глаз. Ей вдруг страшно захотелось оказаться рядом с этим спокойствием, как в то утро, когда мир казался целым и принадлежащим им двоим.
Ее новая квартира была в части города, находившейся ближе к Герману. И, неохотно признаваясь самой себе, Эмилия надеялась мельком встретить его. Чувства, которые омрачила вина, которые, казалось, съели тоска и стыд, пробивались сквозь чернь постепенно. Щемящая боль утраты была не только по поводу матери, но теперь уже и из-за Германа. Того будущего, которое Эмилия с ним увидела, всего на секунду позволив себе помечтать.
Заварив чай, девушка погрузилась в тяжелые мысли. Стряхнула наваждение и тоску по Герману, заставила себя вспомнить, что кошелек, пусть и набитый теперь непотраченными на операцию деньгами, с каждым днем становился тоньше. Отложенные для спасения, они не справились со своей ролью. И теперь Эмилия тратила их на новую жизнь. На попытки собрать по кускам разрушившийся мир. Почти все ушли на квартиру, а остатки – на месяц проживания без работы. Ирония, которую Волкова недавно подметила, была в том, что материнская смерть даровала ей финансовую передышку, которой той так отчаянно не хватала при жизни. Но даже этой передышке в конце концов приходит конец. Нужно было искать работу.
Она допила чай до дна, поставила кружку в раковину и не помыла её. Оставила стоять там, одну-единственную, в сияющей чистотой новой раковине. Пообещала себе, что помоет её завтра. А послезавтра, может быть, откроет сайт с вакансиями. А еще через пару дней – откроет дверь навстречу новому району, и, как она тайно надеялась, случайному «столкновению» с Германом.
Жизнь постепенно возвращалась к Эмилии, не умаляя, тем не менее, боли от утраты и разрушительного чувства вины. Несмотря на все слова матери, сказанные напоследок, на уговоры друзей и их попытки растормошить, Волкова не могла отпустить все так легко. Каждый день давался с трудом, действия выходили чаще всего машинальными, автоматическими, безжизненными. Но Эмилия поклялась самой себе в момент отчаянной слабости, когда хотелось уже совсем покончить, что прорвется и в этот раз. Снова поднимется с колен, продолжая путь.