– Ты правда считаешь, что надо попробовать? – Волкова сама не ожидала, что подруга поддержит эту идею. На душе стало теплее.
– Да, – Мария притянула подругу в объятия почти насильно, укрывая на груди. Эми позволила себе подумать о Германе снова. Она и правда его очень хотела. Она хотела его тогда, в разгар борьбы, и хотела сейчас, когда борьба казалась проигранной. Это желание казалось единственным верным в рухнувшем мире.
Они проговорили весь вечер, то и дело возвращаясь к этой теме. Неозвученная правда повисла в тишине квартиры, когда близнецы ушли: Эмилия влюбилась в Германа и должна что-то с этим делать.
Новая квартира стала отдушиной для Волковой. С оставшихся денег девушка сделала небольшой ремонт: сменила обои, перестроила ванну, купила недостающие предметы мебели. Выбирала долго, почти болезненно, как будто каждый стул или полка должны были стать частью её новой, еще не написанной биографии. Ремонт стал её терапией: запах краски перебивал призрачный аромат больничного антисептика, стук молотка рабочих заглушал навязчивые мысли, а физическая усталость позволяла засыпать без снотворного. Маленький уютный угол в центре города спас её от бесконечных мук, что она испытывала в уже проданном «отчем доме». Здесь не было ни одного угла, связанного с детскими обидами или материнскими слезами. Здесь все было только её. И в этой тишине, поначалу оглушающей, она начала различать собственное дыхание. Не прерывистое от рыданий, а ровное, живое. Слышать не только протяжный вой вины, но и другие свои мысли. Легкие, спокойные и не раздирающие душу в клочья.
Мария и Павел заезжали сначала раз в день, потом раз в два дня и так дошло до посещений раз в неделю. Близнецы переживали за Эмилию, но, заметив наконец улучшения, позволили ей больше времени проводить наедине с собой. Эмилия сама мягко, но настойчиво отодвигала их заботу, чувствуя, что должна научиться снова быть одной, не разваливаясь на части. К тому же, ей безумно хотелось присутствия еще одного человека, которым не были Мария или Павел. Эту роскошь она позволить себе не могла.
Спустя месяц после переезда и почти два после смерти матери девушка наконец решила, что пора выйти на работу. Из бара она уволилась тогда же, когда и ушла из отеля с пухлым конвертом в руках, так что новое место должно было ознаменовать новую «ее».
Рассудок постепенно возвращался к Эмилии. Она начала нормально питаться, снова пошла в тренажерный зал, отчасти ведомая желанием наткнуться там на своего бывшего соперника, и начала искать вакансию. Денег, отложенных на операцию, хватило и на взнос за квартиру, пусть основная сумма была и с продажи материнской, и даже на месяцы свободной от работы жизни. Но в конце концов Волкова утомилась от постоянной тишины и скорби. Последняя стала её вечной спутницей. Она была привычным шумом города за окном, отзвуком капелек в ванной, тенью на подоконнике. Эмилия скорбела по матери, которую не успела спасти, и по отношениям, в которые не успела вступить. Это ощущение съедало ее, заставляя все больше и больше погружаться в отчаяние.
Когда вина улеглась почти полностью, Волкова начала безудержно сожалеть о двух вещах: что сбежала тогда в отеле и что не ответила ни на одно его сообщение. Теперь она понимала: она убежала не от него, а от себя. От той части себя, что поверила в возможность счастья, когда все вокруг рушилось. И это было самой большой ошибкой. Ей все чаще мерещилась его машина, будто преследующая её, хотя на самом деле этого не было. Она видела его в толпе, хотя парень определенно там не находился. Уставшая от переживаний и сомнений психика теперь рисовала его везде, будто это могло облегчить её состояние. Облегчения, конечно, не было. И это чувство немыслимого отчаяния от мысли, что ничего нельзя изменить, в конце концов натолкнуло её на идею пойти работать. Казалось, очередное испытание должно её отвлечь от тоски и вернуть в мир, где она будет не скорбящей дочерью или сбежавшей влюбленной, а просто человеком.
Поправив блузку, девушка забежала под козырек кофейни. Заглянув за стекло, она вздрогнула: снова показалось, что увидела Германа Высоцкого. Это стало обыденностью, но Эми никак не могла привыкнуть к таким «шуткам» психики. Сердце ныло, просилось к нему, но Эмилия не могла ответить на этот зов. Слишком много времени прошло, слишком больно она сделала и себе, и ему. Тоска расползалась, душила, забивалась в нос и рот, ощущаясь на языке горечью.
Глянув на время, девушка решила, что успеет выпить стаканчик кофе. Зашла в помещение под тихий звон колокольчика над дверью. Почти машинально бросила взгляд туда, где ей показалось, что она увидела макушку Высоцкого. Конечно, парень за столиком был не им, и сердце Эмилии в очередной раз сжалось. Заказала напиток, еще несколько раз приглядываясь к сидящему в уголке кофейни парню. Надежда, теплая и щемящая, исчезла из груди не сразу. Волкова вторила себе уже который раз, что пора отпустить эту ситуацию, забыть, как страшный сон и отель, и стажировку, и соперника. Но где-то внутри ей казалось, что больше она такого не почувствует.