«Что ты здесь делаешь? Что ты от него ждешь? Ты думаешь, он выйдет и спасет тебя от дождя, как в плохом романтическом фильме? Ты сама себя загнала в этот угол. И теперь стоишь здесь, мокрая и жалкая, ожидая, что мир наконец сделает для тебя исключение», – ядовито, с нажимом проносится в голове. Но даже этот внутренний укор кажется лишь фоном. Главным является то, что в ней теплится глупая, нежная надежда, приправленная стыдом. Эмилия чувствует, что выглядит со стороны безумно жалко.
Промокшая насквозь, в юбке, облепившей ноги, и в блузке, от влаги ставшей грязно-розовой и просвечивающей, Эмилия отряхивала капли с коротких волос. Ей стало вдруг очевидно: в этот раз она определенно переходит границы, желая все исправить и вернуть то нежное и трепетное, во что поверила два месяца тому назад. Она понимала, что стоит на краю. Ещё один шаг – и она либо позвонит ему, либо повернется и уйдет навсегда, окончательно похоронив эту часть жизни там же, где похоронила свою мать. Но она не могла сделать ни того, ни другого. Стояла, глупо смотря по сторонам, ища его машину глазами и надеясь, что судьба или сам Герман решат все за нее.
Видеть пустующее парковочное место почти физически больно. Волкова стоит несколько минут, не зная, что дальше делать. Эми не знает, как бы поступила, будь машина на парковке, но и не знает, как поступить сейчас, когда последний шанс, который она дала им разбился.
Впереди появляются фары, но автомобиль не доезжает до места, где его было бы видно, останавливается, свет гаснет. Эмилия прислушивается, вглядывается, надеясь увидеть выходящую из дождя фигуру. Становится еще больнее, когда никто не появляется. Сердце, на мгновение сорвавшееся в бешеной скачке, теперь упало в пустоту с такой силой, что перехватило дыхание. Казалось, над ней насмехалась сама жизнь. Мысли в голове завертелись с небывалой силой. «Видишь? Ты не нужна, ничего не выйдет», – они были ядовитыми и очень-очень болезненными. Обещает себе, что уйдет ровно через пять минут.
Когда ничего не происходит, отчаявшаяся Волкова спускается со ступенек, снова попадая под проливной дождь. Она принимает решение уйти, окончательно замерзнув и не дождавшись чуда. Мокрая, с размазанной косметикой и сильнейшей болью в груди, девушка успевает дойди до выхода со двора, когда шум дождя оттеняется звуком приближающегося автомобиля. Эмилия моргает, подставляет ладошку ко лбу, стараясь избавиться от заливающего глаза дождя. Будто бы знакомый, автомобиль останавливается, светя фарами прямо на нее. На свету блестят капельки дождя. Эмилию слепит, и она зажмуривается. Звук мотора, который она слышала множество раз, форма фар, цвет. Все намекает, кричит о совпадении, но Волкова не верит, что правда видит перед собой автомобиль.
Очередной мираж делает еще больнее, и Эми закусывает губу, стараясь не заплакать. «Хватит, прекрати мучить себя, – она ведет спор со своим ноющим сердцем, – сейчас она исчезнет, и ты снова останешься одна. Как и должно было быть». Тело отказывается слушаться. Волкова замирает, заворожённая этим ярким прямоугольником света, в котором кружатся мириады дождевых капель. Слез не было в её изначальном плане, но щемящее чувство в груди становится таким сильным и удушающим, что глаза закономерно намокают теперь уже не от дождя. Ненадолго замирает, закидывая голову вверх и позволяя каплям дождя смешаться со слезами. Она сдается. Перед природой, отчаянно прогоняющей её с улицы, перед своими чувствами, толкнувшими её на такой странный, отчаянный шаг, перед ним, если он и правда где-то тут, рядом. Волкова не может больше мучиться – она страшно устала от навязчивых образов, преследующих её каждый день. Макияж окончательно испорчен, волосы насквозь промокли, а одежда облепила все еще хрупкое исхудавшее тело. Фары автомобиля-миража не двигаются, все еще освещая тротуар и девушку.
Вцепившись в руль, Герман не отрываясь смотрит на хрупкую фигуру, освещенную светом фар. Запрокинувшая голову, обнимающая себя руками, она вызывает всем своим видом душераздирающую боль. Возвращаясь с ужина с инвесторами, которых ему получил обхаживать новый руководитель, Высоцкий даже не думал об Эмилии. Впервые за два месяца он освободил свою голову от её присутствия на целый вечер, что казалось прогрессом. Он даже позволил себе мысль, что, возможно, начал забывать. Не её, а ту острую, режущую боль её отсутствия. Он почти научился быть снова один, теперь уже без своих фальшивых друзей, без семьи.