И теперь, видя ее, стоящую на повороте к его дому, казалось, еще более хрупкую и разбитую чем раньше, он чувствует, как вокруг все рушится. Он ловит себя на том, что боится подъезжать ближе, вдруг фигура впереди – плод его изголодавшегося по ней воображения. Слишком часто за последние недели ему мерещился её силуэт в толпе, её смех в шуме города. Слишком часто надежда оборачивалась жестокой насмешкой. Его пальцы, крепко сжавшие руль, онемели от напряжения. Высоцкий раз за разом перед сном или с утра, пока чистил зубы, готовил завтрак или делал разминку, представлял эту встречу. Он даже думал о том, как поднимет её и закружит, будто они в романтическом фильме. Наивно, глупо, до рези в глазах и боли в сердце. Но эти фантазии помогали ему выжить и даже помогли пережить её уход. И ни в одной из этих фантазий она не стояла так: беззащитная и отчаявшаяся под проливным дождем. Это зрелище было не из романтических фильмов. Оно было из тех кошмаров, что заставляли его просыпаться в холодном поту. Из тех, где он раз за разом бежал за ней, стараясь ухватиться, но Эмилия ускользала. Или из тех, где она говорила ему, что «все кончено», а потом исчезала в ночи.
Одновременно ему хочется выскочить из машины и прижать её к себе, как он хотел все шестьдесят дней, и вжать педаль газа, уезжая подальше, только бы больше не видеть. И это промедление парализует его, лишая способности не только двигаться, но и мыслить. «Дурак, выходи», – подсознание кричит, требует, но Герман не двигается, прожигая фигуру впереди взглядом.
Эмилия, успокоив ураган внутри, делает первый шаг по направлению к повороту. Она игнорирует машину, проходя мимо и даже не взглянув. В её сознании четко закрепилась мысль: это галлюцинация, порожденная тоской и усталостью. Смотреть – значит подпитывать её, значит снова обжечься. Жмурится, сжимая кулаки и ускоряя шаг, почти переходя на отчаянный бег. Если это мираж, в чем она убедила себя, то слишком реальный и живой, что режет сердце ножом. Окно открывается с опозданием, но девушка слышит в шуме дождя и звуках города тихое «Эмилия?». Она видит, как в машине загорается свет, слышит глухой стук двери, заглушённый ливнем. Но она не останавливается. Это слишком. Слишком реально, слишком больно. Боль от самой возможности, что это он. Боль от того, что он видит её такой: униженной, мокрой, приползшей к его порогу. Стыд подливал масла в огонь паники. Она ускоряет шаг, почти бежит, спотыкаясь по мокрому асфальту, чувствуя, как сзади нарастают тяжелые, настигающие шаги. Волковой кажется, что она снова в первом дне после трагедии. Мысль, что её приход к дому парня, последний отчаянный жест, обернулся ничем ранит её сродни потере, которую она уже пережила. Эмилия ругает себя, что понадеялась на «случай» и дала себе шанс поверить, что еще может быть счастлива с тем, с кем мечтала. Горло сдавливает спазм надвигающейся истерики.
Когда она почти доходит до поворота, то слышатся шаги сзади, она чувствует мягкое касание. Эмилия снова замирает, боясь повернуться. Всего на секунду представляет, что сзади он. Грудь пронзает болью.
– Не уходи, – почти над самым ухом, надрывно и с хорошо различимой болью, – сядь в машину, я тебя так не отпущу.
Родной любимый голос, который она так мечтала услышать. Он слышится не во сне, не в воспоминаниях, а здесь, в ледяном потоке дождя. Девушка разворачивается медленно, страшась, что это очередная изощренная проделка её разума. Стремительно намокающий пол проливным дождем, он выглядит таким же хорошеньким, каким она его помнила. Темные волосы отрасли, гладко выбритые скулы стали острее, но глаза остались такими же: колкими, с огоньком азарта. И в них сейчас не было ни тени торжества, ни злорадства. Была только такая знакомая, выстраданная боль, зеркально отражающая её собственную. Это и убедило её окончательно.
Не в силах ничего сказать, Эмилия просто кивает. Плетется за ним в машину, боясь лишний раз двинуться. Её тело дрожит уже не только от холода, а от шока, от свалившейся на неё реальности происходящего. Когда она шла к его дому, ведомая глупой надеждой, она не верила, что все будет так. Не представляла, как себя вести и что говорить, если у неё все же получится желаемое.
Садится на пассажирское сиденье, вдыхает запах табака, терпкой сладости и чего-то невыносимо родного. Сжимается в кресле, не в силах оторвать глаз от его профиля. Сжатые зубы, напряженная челюсть и мертвая хватка руля. Он не смотрит в ответ, «приклеив» взгляд к одной точке, потому что знает, что, если глянет сейчас – он пропал. Слишком много чувств рвется наружу: гнев за её молчание, боль за её страдания, безумная радость от того, что она здесь, живая, в его машине. Между ними воцаряется не враждебная тишина прошлого, а тяжелое, живое молчание двух людей, наконец-то переставших бежать. Это молчание громче любых слов. В нем отражаются все неотправленные сообщения, невысказанные упреки, проведенные порознь ночи, одинокие страдания. Эмилия закрывает глаза, чувствуя, как слезы катятся по щекам. Герман слышит тот первый предательский всхлип, и ему стоит титанических усилий, чтобы просто вдохнуть, припарковать и заглушить автомобиль, прежде чем развернуться к ней.