Заварив себе кофе, надеясь немного взбодриться, девушка вытащила с верхних полок крупу и в полной тишине стала к плите, чтобы сварить кашу. Поспать еще полчасика перед работой уже все равно не удалось бы, а перебиваться бутербродами или выскакивать из дома впопыхах без завтрака уже порядком надоело. Когда удавалось, Эми старалась готовить себе питательную и здоровую еду. К сожалению, удавалось редко, а потому за последнее время Эмилия слишком сильно измоталась и начала терять вес еще активнее, чем раньше. Превращаться в ходячий скелет не было никакого желания, но постоянные нервотрепки, отсутствие свободного времени и бесконечная беготня на работах делали свое дело: Волкова медленно истощалась.
Мать продолжала увлеченно читать книгу, все также не опускаясь до излишней болтовни с дочерью. Эми вдруг стало так обидно и горько, что все расспросы про отель закончились у мамы почти сразу, что она, даже видя усталость, не хочет или уже не может проявить сочувствия и заботы. Все-таки что-то остается вечным. Так, несмотря на изменение остальных обстоятельств, в конкретном случае с Еленой Волковой, осталась извечная холодность. Конечно, иногда в ней просыпалось нечто «материнское», жаждущее поддержать дочку, расспросить о работе или высказать беспокойство, но случаи таких проявлений были так редки, что обида на сердце Эмилии сохранялась.
– У меня сегодня смена в отеле, а потом вечерняя в баре опять, приду поздно, ты не жди, – лениво ковыряя кашу, замечает девушка.
На плите греется чайник, чтобы Эми могла заварить себе еще кофе перед выходом, а на дереве за окном щебечут птицы. Девушка в любой другой ситуации наслаждалась бы обстановкой, этой умиротворенной тишиной. Но сейчас, когда вся её жизнь закрутилась вокруг спасения матери, любые маленькие радости и удовольствия были отставлены на второй план.
– Хорошо. Я плохо себя чувствую, наверное, буду спать весь день, – наконец сложное предложение, не кивок и не унылый взгляд. Эмилия снова бросает на неё взгляд, рассматривая зеленоватый цвет лица.
– Не тошнит? – диалог такой обыденный, простой, но ножами по сердцу каждый раз как первый. Жутко представлять, что будь у их семьи накопления, хоть какие-то сбережения, не промотанные на выпивку, алкоголь или очередного мужчину, мать уже сделала бы операцию и зажила бы спокойно. Эти чувства оставались во рту горьким, невыводимым привкусом, вызывали жжение в уголках глаз и щемящее, стонущее чувство внутри.
– Нет, просто все болит и усталость сильная, – немного подумав, добавляет, – и голова еще ноет.
Елена Геннадьевна почти всегда старалась не договаривать, не в силах побороть неимоверный, сжигающий внутренности и дробящий кости, стыд. Женщина не дала Эмилии ничего: ни собственного жилья, ни денег на образование, ни толчка в отличное будущее, ни эмоциональной связи и наполненности в детстве. Она и сама то это понимала, только извинения уже устала бормотать.
Но иногда появлялись и другие мысли. Неужели дочка не понимает, что и сама Елена прожила ужасную жизнь? Она боролась с депрессией и болью как умела, пусть это и были отравы в виде нескольких бутылок коньяка, а впоследствии водки, пачки дешевых сигарет, даже одно время наркотики. А кто учил её справляться? Никто не объяснял во времена её детства, как себя вести, если жить станет неимоверно тошно и мерзко. Люди просто жили, двигались, стараясь стиснуть зубы как можно плотнее и дышать через нос размеренно, не давая истерике прорваться наружу. Может кто другой и смог бы, но не Волкова Елена, увы. И ей хотелось человеческого понимания от дочки, её сочувствия и слов «да, мамочка, тебе было трудно, и я тебя прощаю». Почему-то на фоне болезни, да и просто возрастных изменений в психике, а может действия наркотиков и алкоголя в прошлом, Елена Геннадьевна никак не могла уловить, что дочка не перестанет внутри держать обиду. Жгучую, почти болезненную досаду от уродующего спину шрама, от темного пятна ожога на кисти – «подарков», оставленных ухажерами матери. Эмилию Волкову ломали, уничтожали и насиловали её личность, учили как общаться со «старшими» и в особенности, что приятно «мужчинам», будто маленькой девочке такие уроки необходимы. Можно простить грусть, обиду и боль матери, которые проявлялись в отреченности, выпивке или сигаретах, но Эми никогда не забудет и не отпустит, как мать отворачивалась от очередного «урока» и не спасла девчонку ни разу.