Волкова нервно крутит кольца на пальцах, ковыряет кожу у ногтей и старается не поднимать глаз. Внутри бушует настоящий шторм, слезы подкатывают к горлу с завидной периодичностью, сердце заходится в бешеном ритме то ли от гнева, то ли от страха перед «расправой». Пальцы заледенели, стали чужими и непослушными, а во рту все пересохло. Она ужасно устала, была разбита новостями и состоянием матери, её разозлил Герман, который явно слышал, что происходило в трубке и ответы Эмилии, а потому мог бы сказать про неотложность ситуации. Ужасно пугал и вставший перед ней, нависающий мрачной тучей Шилов.
– Я понимаю, извините, мне нужно было предупредить и здесь я была неправа, – девушка поднимает глаза, полные слез гнева, боли и отчаяния на начальника, продолжает свое оправдание. – Моя мама очень тяжело болеет, а сегодня её забрали на скорой. Я сразу помчалась в больницу, очень переживала и не успела вас должным образом оповестить.
Видно, как Волкова впивается ногтями в ладошки, как девушку потряхивает от накопившихся эмоций. Достает из сумочки бумаги, показывает справку, о том, что Волкова Елена Геннадьевна находится в больнице.
Шилов изучает документы молча. Искрящийся от злости взгляд скачет по строчкам.
– Эмилия Андреевна, я все понимаю, но ваша безответственность ставит под сомнение общий профессионализм. А что будет, если ваша мать попадет в больницу во время важной встречи с инвесторами? Или ей станет плохо, когда вы будете заниматься важнейшими отчетами и документацией? – Шилов поднял глаза от листа, изучая Эмилию.
Руководитель бил в её слабые места, прощупывал, насколько сильна оборона девушки. Когда она только хотела сказать что-то в свое оправдание, он снова поднял ладонь пальцами вверх, перебивая.
– Оправдания ни к чему, – жестко, колко, отрезая все пути, – вы можете как угодно ответить на эти вопросы, но это не изменит ни уже случившегося, ни поменяет то, как вы реально будете действовать. Я понимаю, что такое родственники и семья, но если вы держитесь за место, то должны также усвоить и то, что профессионал не будет отвлекаться на заботы или, если уже случилось чрезвычайная ситуация, минимизирует негативные последствия и риски.
Волкова не выдержала, вступая в конфронтацию ни то от усталости, ни то от несправедливости высказываемой Шиловым тирады:
– Михаил Иванович, вы видели, что у меня есть профессиональные качества и, естественно, сегодняшняя ошибка не повторится. Впредь я буду предупреждать и, если и уходить, то в совсем крайних случаях. Мне очень важно получить эту работу, выиграть соревнование, – оборона трещит по швам, голос надрывается, ломается на слове «получить», с потрохами выдавая чувства стажерки.
– Не перебивайте, – бас руководителя давит на уши, отзывается в голове эхом. Она чувствует, что Шилова, когда вздумала перечить и ставить его поучения ниже своих оправданий.
– Сегодняшний инцидент не демонстрировал профессионализм, повторяю, вы поставили под сомнение мое руководство, не закончили свою работу и, соответственно, нарушили сроки по представлению общего плана с Германом Анатольевичем. Вынужден вам сообщить, что такие «проколы» могут привести к досрочному расторжению договора о стажировке, не говоря уже о неполучении постоянного места в «Полночном солнце».
Шилов наседал, пробивая броню девушки окончательно, вызывая у неё нервную дрожь и, наконец, подступающие к горлу слезы. По мере того, как он говорил, Эмилия понимала: его цель – не увольнение, а слом. Ему нужна была её покорность. Ему не хватало демонстрации власти, также как и не хватало шансов на благосклонность и «прощение» в сторону нерадивой стажерки.
И тогда она не выдерживает, как он и рассчитывал. Глотка сжимается спазмом, горячие слезы, наконец, прорываются наружу, и она срывается на рыдания, бессильно опуская голову. Становится невозможным держать все в себе. Тело дает сигнал, что пора наконец-то выпустить эмоции, дать волю каждому чувству, что поселилось в ней. Волковой отчаянно не хотелось плакать здесь и сейчас, показывая Шилову свою слабость. Но угрозы начальника, давление и страх сделали в конце концов свое дело, окутав девушку липким, вязким чувством отчаяния и боли.
– Поймите, – через всхлипы Эми старается в последний раз объясниться, доказать правоту и не лишиться рабочего места и перспектив, – мама очень тяжело болеет, у неё никого нет, а я разрываюсь, чтобы ей оплатить операцию и максимально помочь, мне очень жаль, что я не предупредила, простите, я исправлюсь, – ноги ватные, подгибаются и девушка опускается на диван позади.