Проносясь вихрем в сторону улицы, поскорее на свежий воздух, она столкнулась в коридоре с Германом. Парень поймал девушку за локоть обжигающим прикосновением. Оно не было противным, разрушающим внутри все ударной волной, как это было с Шиловым. Просто чужеродное, будто неправильное для этого места, времени и их отношений. Соперник видел, как она выскочила из кабинета, а при более близком рассмотрении заметил и дрожь во всем теле, остатки поплывшей туши на глазах, раскрасневшиеся щеки. Девушка выглядела жалко, печально, и одна часть требовала пожалеть, а другая видела в этом собственный триумф.
– Вкус проигрыша не такой сладкий, кошечка? – голос ледяной и ровный, но прежнего яростного злорадства в нем нет. Окидывает её взглядом намеренно подчеркнуто, оценивающе, останавливается на глазах, подмечая, что от слез они стали будто глубже, синее.
– Побежал жаловаться сразу или подождал хотя бы час для приличия? – не парирует его фразы, отвечая вопросом на вопрос. Внутри Эми поднимается волна злобы, кипящая и сметающая на своем пути другие чувства. Казалось, сил на это не должно было остаться, но ядовитое чувство захлестнуло.
– У нас соревнование, Эмилия, – приближается, не давая пространства для отхода в маленьком коридоре. Сзади её поджидают Шилов и София, а впереди стоит соперник. Снова ловушка, сжимающиеся на шее ледяные тиски.
– Это не значит, что нужно подставлять, – срывается, голос с хрипотцой, подрагивает. – К чему эта грязь, Высоцкий, ты умный, профессионал, а используешь такие мерзкие и глупые методы. Давай наконец-то соревноваться честно, а не подставлять друг друга при первой возможности и выслуживаться перед уродом.
Закрывает рот рукой, не продолжая договаривать. Она впервые назвала начальника нелесным словом и внутри поселилось переживание, что Герман сейчас побежит и это «доложит». Михаил Иванович сбил её сегодня с толку, устроил внутри разруху и возродил кошмары детства, и контролировать свои мысли на его счет у Эмилии не выходило так хорошо, как хотелось бы. К её удивлению, парень пропускает эти слова мимо ушей, только в глазах отражается хитрый блеск одобрения и понимания.
Эми скидывает руку парня с локтя агрессивно, почти с ненавистью, пытается отстраниться чуть назад, когда Герман с двух сторон ловит её в клетку из рук и вынуждает спиной почувствовать холодную стену, прижаться к ней как можно ближе.
– Честно? В каком мире ты живешь, Эмилия, – в его голосе снова зазвучали знакомые нотки яда и насмешки. – Мне нужна эта работа так же, как и тебе. Ради твоей прихоти я точно не стану играть честно и продолжу для победы использовать все, что только можно. Твоя честность и доброта похоронят тебя заживо, вот увидишь.
Она чувствует его запах: тяжелый, обволакивающий древесный с примесью удушливого табачного. Парень так близко, что она может дышать только им. Будь другие обстоятельства и обстановка, Эмилия растворилась бы в этом аромате, попытавшись забыться в мире, где нет болезни матери, нет приставаний начальника, только древесный аромат, табак и тепло чужого тела. Глаза застилает слезами лишь на мгновение, когда Эми думает о своем одиночестве, о ловушке, в которую себя загнала. И тогда Герман её отпускает, отходит подальше, снова натянув усмешку.
– Удачи, Эмилия, тебе она понадобится, чтобы пережить падение, – уходит, окинув её напоследок изучающим взглядом, в котором смешались неясные ей и ему самому чувства.
Оставшись в коридоре одна, девушка позволяет себе съехать по стене на корточки и закрыть лицо руками. Всего минутку, но ей нужно побыть в собственном мирке, сжаться до размеров песчинки не чувствовать внутри ураган из невысказанных чувств и желаний, терзающих обид, навязчивых идей.
Герман уходит быстрым шагом, обернувшись всего раз. Что-то похожее на сочувствие шевельнулось в нем, когда он увидел, что Эми сидит на корточках, закрыв лицо. Совсем тихо, еле-еле заметно, но в нем пробуждалось нечто не такое черное, уродливое и страшное. Чувство, похожее на то, что быдл при виде матери в последние года, когда она улыбалась, пряча за маской всепоглощающую тоску и отчаяние. И вот сейчас Герману отчетливо было видно и по глазам, смотрящим прямо на него, и по походке при выходе из кабинета: девушка сломлена. Еще и Шилов, начинал доставлять Герману дискомфорт. Пусть сейчас он и испытывал злобу, Эмилия оставалась той самой девушкой из клуба. Той, с кем он провел ту самую ночь, к кому прижимался в поисках тепла, даже если в этом никогда не признается. Он был первым, и по какой-то первобытной логике это рождало в нем чувство собственности, которое теперь оспаривал Шилов. Неясные чувства морочили голову, заставляя парня злиться.