Голос Софии прозвенел в кабинете колоколом, обозначая, что не только руководитель будет теперь следить за совместными проектами, но и секретарша подсмотрит, подслушает и все разузнает. Герман недовольно сжал кулаки, смотря на расцветающее на лице женщины удовольствие. В свою очередь Эмилия старалась не пересекаться с Софией взглядами вообще, боялась увидеть там вызов на дуэль за Шилова. Ирония заключалась в том, что сам Михаил Иванович был стажерке совершенно не нужен, но секретарша, судя по всему, думала иначе.
– Свободны, – Михаил Иванович наконец оторвал взгляд от чулка сидящей на краю стола Софии Анатольевны и жестом выпроводил стажеров, желая поскорее остаться наедине со стройными ножками уже не такой молодой, но все еще очень резвой работницы.
Отвернувшись от этой «сладкой парочки», Эмилия скривилась, озадаченная и раздосадованная комментариями по поводу собственного плана и по поводу совместной работы. Она точно знала: им предстоит долгий путь, чтобы научиться работать в команде, а не пытаться уничтожить друг друга. Тем временем Герман выходил с ощущением победы, которое омрачал неприятный осадок. Где-то внутри тихо скулило и протестовало. Он понимал: не случись того срочного побега Эмилии и её неотложных дел, вряд ли он получил бы высшие баллы и похвалу. Обещая играть нечестно, он представлял себе подставы и постоянное давление, но не победу, достигнутую ценой её личного несчастья. Именно осознание того, что его успех связан с болезнью матери Эмилии, заставляло его чувствовать не только холодное безразличие. В глубине души шевелилось что-то похожее на остатки совести и сочувствия. Неприятный вкус триумфа раздражал. Высоцкий хотел просто порадоваться и в очередной раз подтвердить для себя, что он лучший, но вместо этого вел изнурительный диалог о совести и жалости в голове.
***
Стажеры снова расположились в кабинете, увлекаясь бумажной работой. Все еще пребывающая в раздумьях, воспоминаниях и чувствующая фантомную боль, Эмилия предложила Высоцкому выпить кофе. Иррациональное предложение, нацеленное на очередную попытку установить мир. Парень, заметив смятение в глазах девушки, подумывал уже согласиться, вспоминая наставления Шилова и презрительный взгляд Софии в кабинете. Но его прервал телефонный звонок, разрушая шаткий мир слишком громким звуком. Парень отрицательно махнул в сторону Эмилии головой, оповещая об отказе, грязно выругался, увидев на экране имя звонящего и наконец нажал кнопку ответа. Громкий, строгий и уверенный голос не заставил ждать ни секунды:
– Герман, по-моему, у нас уже был диалог о том, как скоро нужно поднимать звонки, особенно мои, – отец безапелляционный и как всегда жесткий. Иной раз казалось, что его единственная цель в том, чтобы Герман при разговоре ощущал пустоту и желание разбить голову об кафель.
Боковым зрением парень замечает, как Эмилия встает со своего места и скрывается за дверью кабинета. Чуть расслабляется, убеждаясь, что слушателей у него нет.
– Я на работе, – бросает коротко, не желая вступать в перепалку, но и не позволяя отцу выигрывать полностью, омрачая триумф его нотаций.
В этом они были похожи: каждый старался сделать так, чтобы другой почувствовал себя хуже, сбитым с толку, или просто разозлился. Иногда Высоцкий младший задавался вопросом, как отец вообще мог подумать об отсутствии между ними родства, когда даже такие маленькие элементы поведения были схожи.
– Твой отель – это приют посредственности и нищеты, а твое пребывание там в качестве...кого? Портье? – парень знает, что Анатолий Высоцкий осведомлен и о должности, и о том, какие перспективы у него. Это выступление одного актера призвано просто обидеть и задеть уже и так уязвленное самолюбие Германа.
– Менеджер-стажер на данный момент, – не отвечает на первые нападки, стараясь утихомирить отца своим игнорированием. Выходит скудно, о чем свидетельствует презрительный смешок в трубке.
– Без разницы, тебе пророчили великое будущее, место управленца, на котором ты бы не опозорил фамилию Высоцких, а теперь ты менеджер-стажер, – выплевывает ядовито, заставляя внутренности парня сжиматься. Герман начинает закипать, сжимает руки в кулаки, стискивает до скрипа челюсти, беря из резервного запаса последние капли самообладания.
– Ты сам лишил меня этого, к чему этот разговор, папа? – отвечает устало, скрывая за напускной незаинтересованностью раскаленную злобу внутри.
– Нет, это ты себя лишил всего, щенок. Не смей даже пытаться повестить на меня свою вину, – этот диалог был не первый и не последний, но всегда задевал за живое, резал где-то внутри мягкое и беззащитное место, заставляя Германа сжиматься в попытках прекратить мучения.