– Но почему? – мать почти что взвыла, заставляя Германа выскочить из постели и подкрасться к двери, чтобы подслушать разговор. Ему казалось, что если он будет знать, почему мама в этот раз расстроена, то наконец сможет помочь.
– Потому что я влюбился, – так наивно и просто, глупо.
В пьяном угаре он порой казался почти безобидным: обмякший, с мутным взглядом, лишенный той железной хватки, перед которой трепетал весь дом. В такие минуты можно было почти поверить, что тиран уснул. Но это был лишь короткий, обманчивый перерыв. Спустя пару мгновений он с упоением напоминал всем, почему власть сконцентрировалась именно в его руках. Все вытягивались по струнке ровно, опуская глаза.
– А как же я? – голос звенел в тишине дома, заставляя мальчика трепетать в своей постели. Он чувствовал, как сжимается сердце от той боли, что слышалась в голосе. Волнами пробуждалось желание обнять, утешить мамочку, но мальчик продолжал отсиживаться, прижимаясь к холодной деревянной двери лбом.
– Ты ничего не понимаешь, – Анатолий рассвирепел, это было слышно по проступающим в голосе агрессивным и стальным ноткам. Герман приготовился зажать уши.
И вот сейчас, открывая дверь в комнату к Оксане Высоцкой, паренек уже знал, что наткнется на лежащую на кушетке, утирающую слезы и сопли горой салфеток, мать. Сердце болело за нее, но также мальчишка не понимал, почему она перестает о нем заботится, почему, как только случается подобный разговор с отцом, она сразу замыкается и забывает, что у неё есть сын.
– Герман, иди поиграй в своей комнате, – шмыгает носом. Голос у неё гнусавый из-за непрекращающегося потока слёз.
– Мамочка, смотри, – он всё ещё надеялся, жался к ней, протягивая фигурку. Она отмахнулась, даже не повернув головы. Оксану Высоцкую можно было понять. Простить. Но где-то глубоко, за уже нарастающей в мальчике стальной ширмой, её равнодушие оставляло раны. Тихие, невидимые, подобные шрамам от жесткого ремня отца.
Выходя из машины, парень позволил себе еще мгновение тишины и одиночества. Не того вынужденного и мучительного, а пару минут наедине с собой, со своими мыслями и целями. Вдыхая холодный вечерний воздух, он старался прийти наконец в себя. Сложный рабочий день, нависшая угроза в виде Эмилии и проигрыша, задание, которое они выполняли почти до ночи, растущая угроза в лице Шилова.
Осознавать, что симпатия руководителя к стажерке была угрозой, походило на признание собственных слабостей. Как бы Герман не старался, ему в голову лезли то мысли о возникшем у них с руководителем соперничестве за Эмилию, то о поцелуе, вкус которого до сих пор ощущался на губах. Эмилия была его наваждением, признать которое значило пропасть. Даже ярость, злость и обида не оттолкнули его, а лишь столкнули их лбами, приведя к утреннему взрыву. И ему нестерпимо хотелось еще: ощутить снова под ладонями горячую талию, вкусить губы, терзать их, пока она не выдохнет жалостливо ему в рот, покоренная.
«Соперница. Простушка из клуба с замашками отличницы», – он уговаривал сам себя, тщетно напоминая, что к девушке не стоит лезть. Даже если между ними есть что-то общее, она остаётся врагом. Но от этого желание не слабело, лишь становилось острее и невыносимее.
***
Яркие вспышки стробоскопа били в глаза пробирающегося через плотную толпу парня, вынуждая сводить брови и щуриться. С усердием, парень стремился в вип-зону, где уже были заняты столики на компанию. Терешин Владислав, Тополев Илья, Клишев Семён и, конечно, яркая и беззаботная Ермолина Кристина. Подле Влада расположилась также его нынешняя пассия – Александра, а около Семёна, позволяя поглаживать свою коленку, устроилась его уже на протяжении пяти лет постоянная девушка Настя.
– Герман, а мы думали ты совсем углубился в свою посредственную работенку и теперь тусуешься со своими коллегами-работягами, – парня встретил самоназванный «глава компании».
Высоцкий окинул идущего навстречу друга суровым взглядом. Терешин Владислав был одет с иголочки: отглаженный черный костюм, подчеркивающий статус, придающий власти и силы. Шутки и подколы на тему работы вошли в моду с той самой минуты, как Влад почувствовал: Герман ускользает. Уходит из их нарядного, блестящего мира туда, где все пропиталось рутиной, посредственностью и скукой. Это раздражало, и порой можно было заметить, как Терешин стискивает челюсти или бросает колкий взгляд, стоило Герману обмолвиться о «Полночном солнце» или о чём-то, что напоминало о его новой жизни.