– Что такое, Владик? – девушка обращается к нему, заглядывая в устремленные вдаль злые синие глаза.
– Герман со своим отелем вообще выбивается из коллектива, – не смотрит на вьющуюся вокруг девушку, оценивая ситуацию на танцполе. Подмечая, как Герман скован в движениях, держит спину слишком напряженно, двигается не так легко и беззаботно, как раньше.
– И что? – девушка сводит брови, не до конца понимания, какое дело её парню до работы друга.
Ощущение утекающего контроля свербело внутри мужчины, заставляя следить пристальнее, реагировать на изменения острее. Фыркает, переводя взгляд на пассию. Не отвечает, увлекая её вместо диалога в поцелуй, заставляя замолчать.
На танцполе Герман и впрямь чувствует себя некомфортно. После дня, проведенного в тишине за компьютером, яркий свет режет глаза, а музыка ощущается слишком навязчивой, громкой и бьющей по ушам. Непривычно, что рядом не Эмилия, последнее время слишком часто бывающая в его поле зрения. Девушка рядом не менее притягательная и приятная, но не «та», пусть и стоит отдать ей должное: её Герман хотя бы не боялся, не переживал, что она увидит его настоящего и сбежит, что смотрит вглубь и видит там маленького мальчика, не получившего тепла и внимания. Кристина, казалось, в отличии от Эмилии не может заглянуть так глубоко, посмотреть на то нежное, незащищенное, что скрывалось внутри.
Высоцкий смотрит в глаза танцующей Кристины, стараясь повторять её движения и не отставать, пока внутри очередным вихрем крутятся картинки прожитого дня. Эмоций накопилось к вечеру слишком много, и поход в клуб казался ему лишним. Тем не менее, Герман не мог отказаться, переживал за репутацию и связь с компанией.
– Все хорошо? – девушка в ответ смотрит с искренним интересом.
Ей не понять глубины, обнаружившейся в Германе. Она выросла в любящей, что было заметно невооруженным глазом, добродушной семье, обрела с малых лет несметные богатства и была вписана в завещание единственным ребенком. И именно поэтому проблемы девушки были отдалены от мира «простых людей», решались всегда по щелчку пальцев или словами «папочка, пожалуйста», а потому делиться с ней тем, что накипело за неделю в дешевеньком, по меркам мажоров-друзей, отеле, было бессмысленно.
– Да, конечно, – натягивает улыбку, продолжая кружить девушку и поглаживать её талию в танце.
Дружеский жест нежности, но Герман видит в глаза Кристины плохо скрываемый интерес. Она давно проявлялась к нему, даже друзья успели шутливо подметить, но парень был слишком занят сначала аварией, потом разборками с семьей и в конце концов поиском работы, чтобы выжить. И сейчас тоже было не время, пусть Ермолина и была притягательной, приятной и, что не менее важно, из его мира, в отличии от той же Эми.
– Что-то ты совсем притих, – Кристина склоняет голову, пытаясь поймать его взгляд, «прочитать» скрытые чувства парня. – Устал?
– Да ничего серьёзного, – он потирает переносицу и натягивает лёгкую улыбку. – Всё в порядке, правда.
И молитвы услышаны, а может она и сама догадалась: девушка прекращает расспросы, заводит свой рассказ про семью, второе высшее образование и успехи в музыке. Она тихонько обещает, что это его отвлечет от забот, и правда – Герман растворяется в её историях. Позволяет себе раствориться в потоке её слов, на несколько минут забывшись, вообразив, что никогда и не покидал этого яркого, беззаботного мира. Представляя, что он не работник отеля, не участник жестокой гонки с девушкой, у которой, кажется, ещё меньше средств, чем у него, что отец от него не отказывался и что тот человек не погиб год назад.
Бросив взгляд на вип-зону, Герман встречается глазами с Владиславом, кивает легко, по-дружески, скрывая настороженность и раздражение. Поднялись и остальные: парни и девушки, со стопками в руках, с растянутыми улыбками, обращёнными к Кристине и Герману, поднимая тост за компанию, за вечер, за видимость того, что всё по-прежнему.
Герман когда-то был близок с этими людьми. Во всяком случае, ему так казалось. Он нашёл в них свой «дом», попытался заткнуть бреши в собственной жизни, заменить дружескими отношениями семейный холод. Ошибка была в том, что они, выросшие в таких же условиях вседозволенности, жестокости и богатства, не могли дать ему желаемого чувства «семьи» и общности.
Владислав с годами стал жестче, бесцеремоннее. В нем проснулась циничность: парень стал использовать власть и деньги сугубо в личных целях, обеспечивая часто жестокий, бесчеловечный интерес. Слово Владислава было законом, а кто смел ослушаться – жалел. Опасность исходила от него волнами, но пока была направлена не на компанию, внимания друзья не обращали.