Высоцкий попытался утонуть в этих руках. В пальцах, которые то замедлялись, то торопились, скользя к пряжке ремня, в мягких касаниях на бедре и груди. Он приложил все усилия, чтобы раствориться в поцелуе: вёл яростно, почти зло, кусал губы, менял ритм, пытаясь вытеснить мысль хотя бы на миг. Но когда он задержался, прикусив её нижнюю губу, глаза сами раскрылись. И он вспомнил наконец, где он, кто он, и что завтра снова придётся становиться тем, кем он быть не хочет. Снова укрывшись за темнотой опущенных век, Герман сжал бедро девушки, уже с болезненной нетерпеливостью.
– Ко мне или к тебе? – спрашивает без стеснения. Герман размышляет всего пару секунд, взвешивая все «за» и «против»: наверху ждут друзья, а поездка с незнакомкой домой будет значить либо неловкий расход после секса, либо еще более неловкое утреннее пробуждение.
– В мою машину, пойдет? – увлекает её в еще один поцелуй. Девушка кивает, поднимается за парнем и покорно следует на парковку, не зная, что стоящие на балконе Кристина и Влад перешептываются, обсуждая друга и его «улов».
Переплетенные тела, горячая влажная кожа, запах латекса, смазки и пота унесли Германа подальше, вовлекли в сладкую негу, лишая возможности думать и вспоминать про Эмилию, друзей, отца, мать и работу. Ненадолго, но парень растворился в страсти, в горячих поцелуях на торсе, в царапающих спину ноготках, в языке на члене и собственной руке в волосах. В очередной раз толкнувшись в податливую девушку, он закрыл глаза, и на мгновение ему захотелось иного. Пропустить через пальцы совсем другие волосы: светлые, мягкие, пахнущие цветами и весной. Но он тут же отогнал этот образ, глубже погружаясь в то, что было здесь и сейчас. Даже если «сейчас» было всего лишь попыткой убежать от самого себя.
– Здорово, – девушка ластится к нему к нему, потираясь голой грудью, когда все заканчивается.
– Да, – парень чмокнул её в лоб, обозначив, что страсть закончилась, а с ней и та жадная потребность в телах друг друга. Теперь их ждали несколько минут неловкого молчания перед тем, как одеться и разойтись.
Тишина принесла лишь новую волну раздражения. Герману было тошно от самого себя, от этой жалкой попытки сбежать в другую реальность. Он уже не мальчишка и прекрасно знает – так от проблем не уйти. Но снова и снова ныряет в этот омут с головой, следуя заученному, бесполезному сценарию. Во рту стоял горький привкус, а брови сами собой сдвинулись к переносице от напряжения и внезапно накатившей головной боли. В этот раз даже эта жалкая отговорка не сработала. Он не чувствовал того забытья, на которое он так рассчитывал.
***
Эмилия, выходя на заднюю парковку по пути к автобусной остановке, увидела, как Герман садится в машину. Парень сорвался с места, вжимая педаль газа. На улице стало слишком прохладно, сумерки сгущались все больше и больше, с неба ледяными лучами блестел лунный диск. Пряча руки в рукава свитера, Волкова смотрела, как блестящий дорогой автомобиль отъезжает, увозя соперника в гул ночного города.
Пальцы в месте соприкосновения покалывало, губы жгло фантомным огоньком воспоминаний о поцелуе. Эмилия помнила глаза парня в момент, когда он прижался к ней всем телом. В них отражалась злоба, накопленная за дни соперничества ярость, теплилась там и страсть, не сдерживаемая, вышедшая из-под контроля. И было нечто еще. Почти незаметное, призрачное желание, чтобы она его не отталкивала, не отпускала. Плохо скрываемый страх отвержения. Именно это она и сделала: оттолкнула, назвала зверем, ударила. Ладонь до сих пор помнила резкий контакт с его скулой, а перед глазами стояло алое пятно на его коже. И Эмилия ловила себя на мысли, что будь между ними другая история, будь они не соперниками, она бы наверняка не сопротивлялась. Позволила бы его сильным рукам посадить себя на край стола, сдалась бы этому властному, почти отчаянному жесту. Будь обстоятельства иными, она бы не ответила отпором, а поддалась на его призыв, поняла и приняла парня.
Запрокинув голову, Эми глубоко вдохнула, стремясь прогнать отравляющие мысли. Девушка знала: ей не стоит искать в нем логику, надежно спрятанную душу. Она вынужденно повторяла сама себе: он соперник, враг, на которого надеяться на стоит. Но борьба внутри только ожесточалась. Одна часть Эмилии тянулась, просилась к парню, убежденная, что именно он знает, как правильно с ней обращаться. Другая требовала, чтобы Эми держалась подальше от урода, не способного на искренние чувства. И Волкова не знала, к какой части прислушаться. Интуиция, здравый смысл и логика, которыми она всегда пользовалась, указывали на потенциальную опасность, исходящую от парня. Но где-то под рёбрами ныло и просилось обратно в тот хаос, где она на секунду стала не тенью, а центром чьего-то всепоглощающего, дикого внимания. Она будто бы наконец-то стала заметной, желанной, нужной, чего в детстве и юношестве не хватало.