За стеклом автобуса пролетали дома, улочки и деревья, пока Эми крутила в голове события всего дня. Даже когда девушка отвлекалась, стараясь думать о задании в отеле или о времяпровождении с матерью, мысли все равно возвращались к «Полночному солнцу» и, в конце концов, к Герману. Волкова позволила себе еще на парковке задуматься, какая глубина скрывается за маской «плохого» парня. И теперь, все больше раскручивая мысль в голове, видела в нем глубину, старую травму, возможно даже родственную её собственной.
Хотелось вытащить её наружу, ткнуть в неё пальцем, приговаривая, что они похожи, что они оба «такие». Но это было не в её власти, особенно сейчас, когда между ними угрозой нависла конкуренция, от которой зависела её жизнь и жизнь матери. Сближаться в таких условиях казалось не просто наивным, а попросту опасным.
Чтобы отвлечься, Эмилия сосредоточилась на капельках конденсата на стекле. Она с иронией ловила себя на том, что напоминает героиню дешёвой мелодрамы, но справиться с наплывом мыслей не могла. Наблюдение за миром за окном хоть немного помогало. Девушка успевала заметить за стеклом людей: парочка подростков на остановке, целуются и прощаются как в последний раз; мамочка с ребенком, которого она крепко-крепко обнимает, что-то шепча на ушко; идущая компания друзей, на вид таких беззаботных и ничем не обремененных, веселых; сидящий на лавке кот. Каждый образ приносил щемящее чувство в груди. То это была зависть, то грусть от осознания упущенных возможностей. Смотря на счастливые семьи, Эми могла только вздыхать, понимая, что такого никогда в её жизни не было и уже не будет. Эмилия старалась не сокрушаться о том, чего нет, но иногда этот поток обрушивался с такой силой, что сбивал с ног.
В окне показываются огни больницы. Эмилия чувствует, как внутри поднимаются тоска и разочарование от одной лишь мысли, как она переступит порог палаты, будет натягивать улыбку и говорить, что мама скоро поправится, что деньги копятся. Убеждать и Елену Геннадьевну, и саму себя, что все будет хорошо.
Холодный воздух помогает взбодриться, придавая щекам легкий румянец перед встречей с матерью. Сохранять здоровый вид перед матерью казалось необходимостью. Это избавляло девушку от ненужных расспросов и драм.
Девушку пропустили с небольшой оговоркой, что это первый и последний раз. Эми кивнула, соглашаясь со словами врачей и дежурных медсестер, быстрым шагом удалилась в палату. Больничные стены влияли на неё негативно: учащался пульс, повышалась тревожность и хотелось сбежать. Эмилии думалось, что такие чувства просыпаются если не у всех, то у большинства посетителей учреждения.
– Привет, мама, – девушка тихонько приоткрывает дверь в палату, натыкаясь на заинтересованный, но очень уставший и блеклый взгляд Елены Геннадьевны.
Больница, казалось, высасывает из неё силы, превращая в блеклую тень былой жизни.
– Эми, садись, – подвигается на кровати, подбивая тонкое одеяло под бедро и натягивая вымученную улыбку.
Этот негласный спектакль работал в обе стороны: с одной стороны – Эми, придумывающая себе хорошее настроение, с другой – её мать, изображающая покорность и смирение. И обе лгали, каждая о своём. Младшая Волкова давно не чувствовала ничего по-настоящему светлого и безоблачного, а старшая никогда не принимала свою болезнь и не была смиренной, просто её отчаянные истерики Эмилия уже видела слишком много раз и откровенно устала.
– Как день прошел? – женщина берет дочь за руку. Боли прошлого, тяжкий груз их общей истории вносит свою лепту, делая прикосновения стыдливыми, неуверенными и неловкими. Лед между ними трогается слишком медленно.
– Тяжело, как и обычно, – хмыкает, стряхивая прядки волос с лица. Машинально прикасается к губам, смотрит на пальцы, прячет руку в складках маминого одеяла. – Обнаружился форс-мажор, и весь день убили на его решение. Еще завтра придется приехать на пару часов, я думаю.