– Эмилия, ты знаешь, что хорошие девочки так себя не ведут? – слышится из комнаты, вынуждая сидящую на диване Елену Геннадьевну еще сильнее присосаться к горлышку бутылки, заглушая все чувства внутри.
Она понимала, что есть что-то неправильное, отвратительное в том, как её мужья обращаются с дочерью. Но сил что-либо изменить у неё не было, как и не было желания остаться без «опоры». Она уговаривала саму себя, убеждая каждый раз, что Эмилия поймет. Когда чуть вырастет, столкнется с реальным миром, она поймет, что мать не могла остаться одна, не готова была к этому всепоглощающему чувству тоски. Елена нуждалась в плече рядом, и было плевать, если это плечо – рука, замахнувшаяся для удара. Любовь ведь зла? И она закрывала глаза, делая вид, что не слышит лишнего, не видит слишком многого. Потому что быть одной было страшнее, чем быть соучастницей.
– Прости, – девочка плачет, кричит о помощи каждой звонкой ноткой в сказанных извинениях.
Елена встала, мелькнула мысль, что нужно вмешаться, но она растворилась, едва женщина сделала новый, долгий глоток. Она икнула, снова опустилась на диван, включила телевизор и прибавила громкость, заглушая звуки рыданий и хлыст ремня из комнаты напротив.
«Может, это сделает её сильнее. Может, хоть чему-то научит», – заученно повторяла сама себе, пытаясь заткнуть ту надрывную, неумолчную тревогу, что кричала внутри.
Время посещения подходит к концу, заставляя Эмилию нервничать и все чаще смотреть на часы. Из груди вырывается непрошенный вздох: час в больнице навеял на неё тоску, которая, смешавшись с остальными эмоциями девушки, превращалась в тревожный ураган.
– Эмилия, – мать привлекла её внимание, сжала руку сильнее и поднялась на постели. – Я благодарна за все, что ты для меня делаешь.
Воцарившееся на пару мгновений молчание позволяет переосмыслить глубину слов матери, находя в них раскаяние за прошлое, за причиненную боль и безучастность.
– Знаю, – Эми сжимает губы в полоску, смотря прямо в глаза. Раскаяние, что звучало в каждом слове и отражалось в жестах, не могло исправить прошлого.
– Я не хочу, чтобы ты потеряла себя, как когда-то я. Этот отель, – мать замолкает, подбирая слова, – он тебя изматывает, высасывает силы и меняет. Не позволяй этому случиться, Эмилия, останься той, кем пришла туда. Никакая борьба, никакие мужчины не стоят того, чтобы утратить себя.
Мать говорила с надрывом, исходя из своего горького опыта, и её страх был искренним. Эмилии нечего было ответить. Она смотрела на мать с жалостью, с сочувствием, но и с тихой благодарностью за эти слова. Девушка могла отгораживаться сколько угодно, но правда была такова: ей все еще не хватало поддержки, участливости. Руки рядом, способной удержать её от падения.
Понимающе кивнув, девушка встает, берет сумку со стула и на прощание целует мать в щеку. Формально, совсем по-деловому, будто из привычки. Но глубоко внутри чувствуя, как теплятся остатки былой любви дочери к матери. Тихое необъяснимое чувство, казалось, уже давным-давно умершее, искоренить до конца не выходило.
***
Ресторанчик на углу центральной улицы города встречает гостей тёплым светом. Молочные стены украшены картинами с изображением цветов и деревьев самых разных форм и размеров. Диванчики шоколадных оттенков дополняют уютную атмосферу, а столики с вазочками сухоцветов так и приглашают присесть и отдохнуть.
Паша и Маша уже ждут девушку: сидя у окна на своём излюбленном месте в «Моно», они улыбаются и машут ей. Этот уголок они выбрали не случайно: два небольших диванчика стоят друг напротив друга, удалённое расположение создаёт почти домашнюю, интимную обстановку, а из окна открывается вид на спешащих или просто гуляющих ночных прохожих.