Они останавливаются у больших раздвижных дверей, ведущих в ресторан, где запланировано форумное мероприятие. Девушка, казалось, еще больше осунулась. Лицо приобрело оттенок стены, на которую она оперлась без сил.
– Зайди вечером, куколка, будет последнее поручение, – нестерпимое желание спрятаться в шкафу, укрыться от мира, как она это делала в детстве. Когда двери за Лазаревым закрываются, сзади слышится смешок. Резко оборачиваясь, Эмилия натыкается на злой взгляд Германа.
– Куколка? – усмешка растягивается на красивом лице Германа Высоцкого, но не затрагивает глаза. Темные омуты, не выражающие эмоций. Обычно они искрились от предвкушения насмешек, издевок и от предстоящего удовольствия, но сейчас были ледяными, смотрели оценивающе и спокойно. – Забавно, вот оказывается она какая, работа с вип-клиентами.
Он стоял, разглядывая её у стены, и его взгляд был откровенен до бесстыдства. Но он не вызвал в ней привычного отвращения, лишь усталую констатацию факта. И в этот момент ей с внезапной остротой захотелось обратно. В то порочное, но знакомое пространство их противостояния с Германом. Туда, где взгляды были острыми как лезвие, полными взаимной ненависти и притяжения, где каждый жест был частью сложной, но понятной игры.
Девушка опирается на ледяную стену спиной, не сводя с соперника глаз. Она вся сжимается, обхватывает себя руками и не говорит ни слова. Высоцкий заинтересованно заглядывает прямо в её печальные синие глаза, замечая слом и пустоту, которых еще утром не быдл. Мимолетное торжество, расплывшееся внутри минутой ранее, сметает волной негодования и злобы, подхватывает и уносит крыльями ревности. Лицо парня омрачается. Он чувствовал запах чужого перегара от нее, видел, как толстосум вел её под руку, как держал будто собачонку на поводке. Видел, и то, что девушка вынуждена прислуживать и пресмыкаться, а даже ей, девчонке низшего класса, такое было неприятно – Высоцкий это знал наверняка. Он видел её мертвенную бледность, видел потухшие глаза, сгорбленные плечи и уже не такую твердую и сильную походку.
– Понравилось прислуживать? – отчаянно пытается вернуть все на привычную ось, пустить в голос игривости и издевки. Проступает лишь сдавленная нота.
Эмилия не отвечает. Может показаться, что она целенаправленно игнорирует, но её выдает короткий взгляд. Брошенный на Германа, а потом стыдливо опущенный в пол. Эмилия готова к любой насмешке. Считает, что заслуживает любые нападки со стороны соперника, да и остальных коллег тоже. Ведь это она сама опустилась до флирта с Шиловым ради выгоды, сама нарвалась на этого вип-клиента, который теперь вытирал о неё ноги на больше не была той, кто играет по правилам, а значит, любая издевка со стороны Германа была лишь справедливой расплатой.
Герман сжимает челюсти, осматривает её еще раз с ног до головы, ища в ней «ту» Эмили. Её отрешенность ударяет по нему куда больнее ярости или насмешки. Не сдержавшись, он резко шагает вперед. Почти неосознанно, импульсивно, будто желая встряхнуть её, вернуть в их привычную, яростную игру, где всё было проще: злость, насмешка, борьба.
– Да ты чего? – злость бьется под жилками, проступает на сведенных скулах и в темнеющих глазах. Она была сломлена, и это задело его глубже, чем если бы он сделал это сам. В груди сжалось что-то холодное и тяжёлое. Странная, нездоровая злость от того, что её унизил кто-то другой.
– Эмилия, что случилось? – в голосе всего на миг проступает озабоченность, пробивающая оборону девушки. Она не отвечает, качая головой.
До одури хочется, чтобы он снова начал насмехаться или издеваться, только бы не спрашивал с напускным волнением, не обманывал её изголодавшееся по хорошему сердце. Эмилия знала: она сломается, если почувствует хотя бы мнимые переживания вместо яда, к которому готовилась. Этого она не ждала. Не просила. Не была готова принять даже в такой малой дозе. И от этой неожиданности, от этого непрошенного, обманчивого тепла в его тоне, в глазах невольно выступили предательские слёзы.
– Не нужно, – девушка говорит тихо, не заканчивая фразу. Хочется попросить его прекратить. Прекратить делать вид, что не плевать, вернуть злобного ядовитого Германа.
– Ясно, – Герману становится тошно. Внутри все сворачивается в тугой яростный клубок: злость на Эмилию, выслужившую задание хлопаньем ресниц; ненависть к людям подобным Шилову и Лазареву, считающим, что они могут брать в рабство любую проходящую мимо девчонку; досада и тоска от собственных щемящих и грызущих чувств.