– Все ради баллов? Довольна теперь? – бросает ей ту кость, которую она жаждала. Выпуская злость в её сторону, он внутренне содрогается. Такого слома он в ней еще не видел. Обычно Эмилия держалась крепко, стояла прямо, задрав подбородок и скрывая боль за ледяным взглядом. А сейчас она будто вся сжалась, была на грани рассыпаться.
Эми не отвечает, провоцируя его продолжить. Парень приближается к ней, подходит совсем близко, вынуждая поднять голову и заглянуть ему в глаза. Стажерка почти церемониально повинуется порыву и сталкивается взглядом с его горящими черными глазами.
– Кошечка, а я думал ты останешься чистой и невинной, – торой удар, точный и подлый, именно тот, которого она, казалось, ждала.
Но вместо удовлетворения Германа пронзает острая, почти физическая боль. Она устало выдыхает, отстраняется и направляется в сторону лифтов, позволяя нападкам повиснуть в воздухе. Они ощущаются заслуженными, солью на раны, чтобы Волкова уж точно не забыла, чего стоила сделка с совестью. Парень догоняет, разворачивая её рывком. Страстно желает снова увидеть вызов в её глазах.
– Отстань, Герман, – произносит еле слышно, капитулируя окончательно. Злорадство Германа снимает рукой. Победа над противницей, возможность лицезреть её слом не приносят желаемого удовольствия, заставляют поджилки трястись.
***
Финальный аккорд звучит в номере Лазарева. Эмилия, борясь с желанием поскорее уйти в себя, сбежать от этого мерзкого чувства внутри, отмыться от личного позора, дожидается Станислава Игоревича в его владениях.
По окончании мероприятия он заваливается в номер еще более пьяный, совершенно мерзкий и отвратительный. Девушке приходится сдержать очередной приступ тошноты, когда липкая рука Лазарева опирается на нее. Мужчина замирает, громко икает, возвращая Волкову мыслями в далекое детство, где она становилась раз за разом свидетельницей подобных. Она привыкла к пьяным. Но когда в них просыпалось сходство с теми, кого хотелось забыть, внутри всё сжималось в холодный комок.
Станислав Игоревич усаживается в кресло с кряхтением, выпрямляет ноги и уставляется на стажерку.
– Помоги снять обувь, – сродни удару по лицу. Эмилия замирает, смотря на этого раскрасневшегося от количества выпитого человека.
Он ей противен, вызывает тошноту и нервную дрожь. Одна мысль о том, чтобы сесть перед ним на колени, стянуть с него его ботинки, кажется ей мерзкой и дрянной.
– Нет, – девушка больше не боится последствий, агрессивно отвечает, бросая вызов из последних сил. Этот день уничтожил ее, сравнял с землей, вымотал и заставил себя возненавидеть, но она никогда не опустится на тот уровень, на котором будет снимать с мерзкого уродца в кресле ботинки. Мужчина, не привыкший к таким резким и дерзким ответам, приподнимается на своем стуле, смотрит, разинув глаза.
– Нет? – дает ей шанс на исправление, последнюю возможность преклониться.
– Я не стану этого делать, я не рабыня и не прислуга, – это стоит ей почти всего оставшегося внутреннего ресурса.
– Ладно, ладно, – он становится еще меньше, будто теряется, не привыкший к отпору. С усилием и кряхтением встает. Достает из сумки кошелек и протягивает ей подрагивающей рукой купюру.
– Возьми, ты старалась весь день и была прилежной. Для девочки из такого...слоя общества, весьма недурно.
«Слоя». Он выдохнул это слово с таким сладким презрением, будто это был комплимент. И в этот момент Эмилия окончательно поняла: вся его суть – это мерзость. Даже подачка должна была быть отравленной.
Потные, неопрятные пальцы сжимают крупную купюру. Эмилия не верит, что человек может опуститься так низко. Утром, получая задание, она представляла всё иначе: важный клиент, деловая встреча, профессиональная победа. А сейчас она, отработавшая уже и так свыше нормы, задержавшаяся до семи вечера, пропахшая чужим перегаром, униженная и пристыженная, стоит перед мерзким человеком, протягивающим купюру для «облегчения» и в качестве «похвалы». Она едва сдерживает порыв: выхватить эти деньги, бросить уроду в лицо в попытке пристыдить и унизить в ответ. Но, собрав остатки самообладания, она молча смотрит на Лазарева.
Вся усталость, унижение, боль и отчаяние накапливаются, собираются внутри в тугой комок. Эми больше незачем здесь быть. Игнорируя руку с купюрой, проходит мимо Станислава Лазарева, и закрывает за собой дверь с едва слышным щелчком. С ужасом понимает: с самого начала она была не представителем «Полночного солнца», а миловидной девчонкой, приставленной к богатому мерзавцу в качестве прислуги. От этого осознания внутри всё обрывается и горит: стыдом, яростью, остатками собственного достоинства.