– Значит, это самое «ювенильное искусство» – оно не по-настоящему?
– Конечно нет, – сказал я уверенно. – Просто мода такая на ребячество.
– А почему такая мода, а не другая?
– Потому что государству надо, чтобы люди меньше думали. Пусть лучше по банкам колотят, – не удержался я от колкости, – лишь бы с властью не спорили.
– А надо спорить?
– Искусство, – сказал я (и, кстати, с тех пор не изменил мнения), – призвано формулировать правила общежития. Поэтому государству выгодно сделать искусство декоративным, чтобы оно не мешало править.
– Так меня никто не заставлял по банкам стучать, – сказал Йохан, подумав. – Я сам догадался.
– Чем сильнее государство, тем декоративнее искусство. – О, как я гордился своими формулировками! Тем более что Август слышал – а я хотел, чтобы он оценил мои взгляды.
– Значит, искусство, по-твоему, должно людей чему-то учить?
– По-моему, должно.
– А мое искусство учит людей свободе – будьте как дети!
– Так ведь дети и без твоих советов рождаются, – сказал я.
К нам прислушивались матросы. Надо сказать, серьезные разговоры среди нас возникали постоянно – и в этом была заслуга Августа: он собрал таких разных людей, что они не могли не спорить.
– А мое искусство все равно учит свободе! – с досадой сказал Йохан. – Вот если бы все взрослые брали пример с детей! Вот тогда государство получится красивым! Детей же никто судить не может – до четырнадцати лет срок тебе не дадут. И мобилизации никакой у детей. Ни полиции тебе, ни армии. Главное, войны нет, если всем распоряжаются дети. Судов нет, тюрем нет, школу можно прогулять…
– Алкоголь тоже не продадут, и с табаком проблема, – я его вернул на землю.
– Это да… – поморщился Йохан, – есть свои минусы.
– Медицины тоже не будет, дети же сами не учатся, если их не заставить…
– На кой черт медицина, – сказал Йохан, – если войны вокруг. От холеры вылечат, а потом застрелят.
– Не всех застрелят. Кого-то вылечат от холеры и потом не застрелят. Население в мире растет.
– Тоже верно… А все-таки я бы детям поручил законы писать. Лучше выйдет, чем у взрослых.
– Ты уверен?
– Добрее законы будут.
Мысль эта меня заинтересовала.
– Послушай, Йохан, африканцы – они же для европейцев вроде как дети, разве не так? – Я сам удивился своему рассуждению, даже подумал, а не расист ли я, впрочем, мое интернациональное воспитание как будто бы исключало такую возможность. – Ведь всякие колонизированные африканские народы – они как бы заторможены в детстве… И остались для европейцев детьми. Или бедняки в Латинской Америке… Или в Азии…
– Это ты к чему? – Йохан отвлекся от своих банок, заинтересовался. – Думаешь, законодательство – оно как правила для взрослых и для детей – везде разное?
– Вопрос такой: как бы ты отнесся к тому, что африканцы издают для голландцев законы?
– Не понимаю я тебя.
Я был склонен к высокопарной болтовне, которую молодые люди принимают за философию.
– Возьмем большие империи, – сказал я самоуверенно. – Внутри империй есть метрополия и есть колонии, верно? Римляне или, скажем, англичане относились к другим народам как к детям, правильно? Малые народы в империях – как дети в школе.
– Смотрел я фильм про Оливера Твиста, – неприязненно сказал Йохан. – Ненавижу школу.
– Метрополии давали детям-колониям законы. Но ученик уходит из школы, когда подрастет. Вот как Голландия, когда ушла из Испанской империи.
– Верно, – согласился Йохан.
– Так вот, если дети вырастут – они свои законы придумают и сами станут других учить. Что, если африканцы для европейцев станут законы сочинять?
– Положим, – сказал Йохан, – один черный парень научил меня на тамтаме играть.
– А если черный парень научит тебя играть на пианино? А если он твое законодательство перепишет, что скажешь?
– Знаете, молодые люди, – заметил оксфордский профессор, следивший за нашей беседой, – я лично нахожу закономерным присутствие игрушки на флаге. И разговоры об африканцах симптоматичны. Между прочим, в этом суть любой утопии: дети учат родителей. Урок, данный обществу детьми, иногда называют революцией, – профессор распустил рот в улыбку, – бунт детей против взрослых порядков. Мир опять вошел в фазу ювенильного бунта.
Присцилла презрительно хмыкнула.
– Капиталисты – взрослые? А революционеры – дети? Я похожа на ребенка?
– Сущее дитя!
Сегодня я бы нашел, что ответить англичанину, я бы ему сказал, что картина Брейгеля «Игры детей» доказывает, что дети в своих забавах воспроизводят взрослый мир, предвосхищают взрослое бытие, только действуют неприкрыто и с большей жестокостью. Посмотрите, сказал бы я ему, чехарда, салочки, пятнашки, прятки – это ведь просто архетипы больших взрослых дел: так вот взрослые скачут через головы слабых, делая карьеру, так они гоняются за теми, кого считают добычей. Но скажи я это, англичанин парировал бы сразу: именно потому, что детям незнакомо чувство меры, они из достижений цивилизации ухитряются вычленить самое убогое и неосмысленное – и профанируют сложную систему. Что я смог бы возразить на этот аргумент? Только то, что жизнь человека коротка, смерть неизбежна, а перед смертью взрослые впадают в то же беспомощно-искреннее состояние, что и младенцы. Вечерняя зарница детства показывает, что катарсис короткого бытия вовсе не во взрослом состоянии человека. Так называемое взрослое бытие – довольно краткий эпизод биографии: это лишь период стяжательства и эгоизма. Когда взрослый человек заново становится ребенком, он видит тщету государства и производства – и заново понимает важность любви.