– Нет! – сказал Август твердо. – Человек – это республика. Он состоит из других людей, и все они равны.
Но тут вернулись дети и моя жена с флагом в руках: диалог (а многим стало интересно) прервался. Август немедленно укрепил флаг над фальшбортом – и теперь голубой плюшевый дельфин реял над нами.
– А ведь, пожалуй, поплывем… – прошептал Йохан, – жаль, что столько вещей пропало с корабля… знать бы заранее…
– Ты тоже брал? – спросил я его.
– Стыдно, конечно, – сказал Йохан, – отвинтил я кой-какие детальки. Для своих инструментов… Для искусства, короче… – Он помялся. – В общем, секстант я разобрал. Мне надо было одну банку усилить… Понимаешь, из-под фуа-гра банка, уникальная французская акустика… звук редкий.
– Секстант украл?
– Да не крал я секстант, а просто разобрал! Тьфу! – Музыкант махнул рукой, досадуя на человеческое недоверие. – Украл, украл! – Йохан распалялся, разогревал обиду. – Да ничего я не крал! Что я – Микеле, что ли? Это итальяшки вороватые все подряд тибрят! Что ни увидят – все тащат, мафиози! Ничего я не крал… Вот якорь, правда, взял… Но я не крал, не наживался на этом якоре, я просто пропил!
– Якорь пропил? С корабля? – Трудно вообразить, что человек может унести рулевое колесо с корабля, но что можно в одиночку утащить якорь – в это поверить и вовсе невозможно.
– Послушай, зачем кораблю якорь, если он никуда не плывет? Откуда я знал, что они флаг сделают… Я бы вернул якорь… Да где его теперь сыщешь!
А дети веселились.
Девочки скакали вокруг полосатого флага с дельфином посередине, и дельфин им подмигивал с флага. Они подхватили нашего сына под руки и все втроем кружились по палубе.
– Теперь у нас корабельная семья с дельфином во главе! – ликовала Полина. – Теперь мы поплывем в южные страны!
– У нас будет все общее!
– И в школу ходить не будем!
– И к врачу не пойдем!
– А ты, – это они говорили нашему сыну, – будешь нашим мужем!
– Твоим? Или твоим? – заинтересовался мальчик.
– А ты женись сразу на нас двоих. У тебя две жены будет.
– Но так же нельзя.
– Подумаешь! Если всегда делать только то, что можно, то будешь рабом.
– Это Август вас так учит? – спросила моя жена.
– Помилуйте, милая, но это же непременное условие всякого общежития на корабле и на острове! Все общее – и дети, и жены, и мужья. Это так прекрасно! – воскликнула Присцилла. – Вот вы, например, со мной мужем не хотите поделиться?
О господи, подумал я, этого еще не хватало.
Лиловый Йохан разрядил неловкость ситуации серией ударов по банкам. Трам-пам-пам! Он дубасил самозабвенно, дети скакали по палубе и кричали, плюшевый дельфин полоскался в сыром воздухе – гвалт стоял такой, что английский профессор зажал уши и прикрыл глаза.
– Для вас, Присцилла, это, наверное, рай? – спросил он мягко.
– Суперконкретная музыка Йохана отвечает вызову дня, – сказала Присцилла.
Музыкант напыжился и вздыбил лиловый кок волос. Грохот стоя адский.
– Помните бунт медных кастрюлек – домохозяйки Сантьяго лупили в медные тазы, протестуя против американского эмбарго? Тревожная политическая музыка. Браво, Йохан! Грядет мировой Пиночет! Стучи громче!
– Да, – воскликнул Йохан, – это я и хочу сказать! – Лиловый музыкант лупил по банкам страстно.
– Протестное творчество – это славно. Не следует, однако, протестовать против всего подряд, – заметил англичанин. – При чем здесь банки из-под лосося? С рыбной промышленностью в Голландии дело обстоит неплохо. Откажитесь от паштета из шпрот и банок из-под макрели. Детская болезнь левизны, как сказал бы ваш Ленин.
– Прекратите насмешки! Перформансы Йохана скоро будет знать весь мир. Стучи, Йохан! Стучи!
Вот уж кого не надо было просить дважды. Йохан барабанил по банкам как сумасшедший.
Дети веселились и прыгали. Колотить вилками по консервным банкам – что может быть лучше в прохладный сырой денек. Полина с Алиной присоединились к Йохану, дубасили в шесть рук по банкам, а лиловый музыкант еще немного подвывал.
– А мне можно к ним? – робко спросил наш сын, зачарованный свободой творчества.
– Нет, – отрезала жена, – тебе нельзя. Мы возвращаемся в каюту и будем читать.
– Читать? – поднял бровь англичанин.
А Присцилла поглядела на мою жену презрительно:
– И что же читаете?
– Мы Одиссею читаем вслух.
– Ну что ж… – Аранцуженка поджала губы.
– Трам-пам-пам! Трам-бам-пам-пам! – сказал Йохан.
– Громче! Громче, Йохан! Пусть до каждого дойдет твое высказывание!
– Трам-пам-бам-пам-бам-бам-бам! – сказал Йохан.