При этих словах Микеле возбудился, принялся отчаянно жестикулировать, но не сказал ничего. Август продолжал:
– Я хочу возродить этику труда, хочу, чтобы бедные строили жилье самим себе и своим друзьям. Пусть дом растет, как дерево; мы будем приглашать новых и новых беженцев – и каждая пара рук будет руками ремесленников. Беженцев лишних не бывает, ведь каждый из нас – рабочий. Мы скажем тому, кто придет в наш дом: строй комнату для себя и еще одну для тех, кто немощен и стар. И так, общими усилиями, мы построим высотный дом, который будет расти и расти, пока не превратится в огромный город бедняков-мастеров, в ремесленный город.
– Повторное изобретение велосипеда – увлекательная вещь, – сказал профессор из Оксфорда. – В результате мучительных размышлений получилась еще одна фавела. Есть такой унылый проект в Латинской Америке. Город бедняков, если не становится городом богатых, – жалок.
– Нет, отнюдь не фавела, а вечно развивающийся и строящийся дом-собор. Фавела не связана с трудом, это трущоба, в которой нищие прячутся от жизни, а я мечтал о соборе в центре города, о коммуне тружеников. Фавела – не союз ремесленников, а норы бедняков. А я мечтал о том, чтобы возродить изначальное понятие города мастеров.
– Уильям Моррис номер два? – спросил профессор. Он зевнул или мне показалось?
– Нет, не Моррис, – ответил Август. – Вернуться к природе нельзя – той природы уже нет. И простой труд вместо машинного тоже не нужен. Пусть будет передовая техника. Проблема в том, чтобы труд перестал быть отчужденным от конкретной судьбы рабочего.
– Выступаете против отчуждения труда? Да вы марксист, любезный капитан! Так бы и сказали, что пригласили в новый интернационал. Социализм, демократия, колхозы? А как же рынок? Или у нас будет натуральный обмен?
– Рынок, демократия и социализм – все концепции пришли в негодность. Хочу, чтобы вы меня услышали. – Август старался говорить медленно, чтобы слушатели успевали за ним. – Идея общежития не должна быть связана с рынком и демократией.
– Что вы говорите? – Англичанин поднял брови. Розовый бутон губ расплылся в улыбке. – Вы, капитан, ревизионист марксизма?
– Ты против демократии? – Йохан ахнул. – А свобода самовыражения как же? А Энди Уорхолл? Подожди… а права человека?
– Против рынка? – Микеле пришел в ужас. – Как быть без рынка?
– Против социализма? – расстроилась Присцилла. – Не ожидала.
– А я предупреждал вас! – сказал англичанин громко. – Я говорил, что капитан по имени Август не может выступать против империи! Август обязан представлять империю и ненавидеть демократию.
– Август – время жатвы, час страшного суда, – сказал Август, и я немедленно вспомнил картину Ван Гога «Жнец», которую тот трактовал как образ освобождающей смерти. Август продолжал: – «С наступлением жатвы следует вырвать плевелы из вертограда Божьего», – говорит Томас Мюнцер, но я не хотел идти стопами Мюнцера буквально, пусть он мне и ближе прочих. Я не хотел восстания. Но империю я ненавижу еще больше. И он сказал так: – На рынке побеждает сильнейший. Разве это хорошо? Вы бы хотели, чтобы в вашей собственной семье победил самый сильный? Разве вы никогда не жили в семье, где самым хорошим был парализованный старик или маленький ребенок? Непременно хочется видеть лидером того, у кого много денег и сил? Бог Зевс сильнее Христа – но добрее ли?
– Без рынка жить нельзя, – сказал Микеле. – Вот продают в Аргентине комбайны… маржа… посредники… – и он затянул привычную песню о нелегкой доле менеджера.