– Имей в виду, если ты не подчинишься, я взорву корабль.
Август даже не повернул головы. Он лишь замедлил шаг.
– Нет, ты не взорвешь, – сказал Август, – это я взорву.
И пошел вверх по трапу, прямой, сухой и длинный, как мачта.
Мы бросились за ним.
Август вышел на палубу – прошел на корму, поднял бочонок, который стоял там, кажется, всегда, – я думал, что в бочонке соль, нужная, чтобы посыпать палубу.
– Здесь порох, – сказал Август. Свободной рукой он достал мятую пачку сигарет, сунул кривую сигарету в угол рта, потом пачку спрятал, из того же кармана достал зажигалку, прикурил.
А мы смотрели на капитана – в одной руке у него бочонок с порохом, в другой зажженная сигарета.
– Бочонка хватило бы. Но взорвется разом весь пороховой погреб. Будет больший взрыв. Очень большой. Света хватит надолго.
Он поднес сигарету к бочонку.
– Зачем? Август, зачем? – крикнул рыбак Штефан. А мы стояли неподвижно, пошевелиться не могли, и слов никаких не было. Только вот это «зачем».
– Зачем? – тихо сказала Саша, мертвенно-бледная. – Здесь дети. А он бы не стал взрывать, – сказала Саша про англичанина. – Он просто шантажировал тебя, но я бы никогда не дала.
– Уходите все, – сказал Август, – спускайте шлюпки, уходите с корабля сейчас же.
– Зачем? – спросил Микеле.
– Там на барках много бамбини, – сказал ему Август, – дадим им немного света. Их жалко, правда?
– Правда, – сказал Микеле и заплакал. Он плакал навзрыд, тяжело, искренне.
– Я обещаю, Август, я не буду больше воровать, я стану учиться и работать, я ведь университет заканчивал, философское отделение… Я найду как помогать людям, как заботиться о чужих бамбини… Только не взрывай нас, пожалуйста.
– Уходи с корабля, – ответил Август, – и забери с собой всех. У вас пять минут. Когда войдем в пролив и подойдем к скалам – тогда уже поздно.
– Вы сошли с ума, – сказал англичанин.
Август ничего не ответил.
Он затягивался сигаретой, и красный огонек вспыхивал во тьме, как маленький маяк.
Англичанин, Йохан и Хорхе вытащили резиновые шлюпки, немецкие рыбаки надули их – на это ушло не более пяти минут. Поразительно, как слаженно люди работали перед лицом смерти. Из крюйт-камеры пришли Яков и Янус – помогать.
Странно: во время бури, от угроз англичанина и перед лицом скал – все боялись смерти, разумеется, но не так боялись. В том, что Август взорвет «Азарт», сомнений не было.
– Это же твой корабль, – сказала ему Саша. – И ты его почти починил.
– Видимо, это лучшее, что можно сделать с кораблем дураков, – сказал Август. – Республики не получилось, град Божий разворовали. Остается взорвать, но так, чтобы смысл был во взрыве. Надо осветить проход африканцам.
– Ради черных попрошаек? Умереть ради черных жуликов? – сказал актер.
– Видимо, это лучшее, что я могу, – сказал Август.
Мы спустили трап к шлюпкам. Один за другим члены экипажа «Азарта» подходили к Августу, чтобы проститься, но близко не приближались, а кивали издалека и спешили перелезть через фальшборт.
– Вот так все закончится? – спросила Присцилла. – Это и есть твоя Утопия?
– Видимо, это самое важное, что может сделать Европа – осветить путь другим. Европа уже не раз так делала, – сказал Август. – Разными способами. Ренессанс, Просвещение, это понятно. Но даже в свете большой войны начинались великие стройки. И революции. И тогда люди понимали что-то.
– И что, нельзя иначе? Только войной или взрывом?
– Это просто маяк, – сказал Август.
Рыбак Штефан сказал:
– А как же наши планы? Наша общая семья?
Он говорил голосом потерявшегося ребенка – он, сильный высокий мужчина.
– Наша семья остается. Я ухожу, но семья остается.
– Без тебя уже не будет никакой семьи.
Август ответил ему так:
– Я строил общую семью и продолжаю ее строить. Мы с вами встретились случайно – кого-то я пригласил к себе на корабль, кто-то пришел без приглашения – помнишь? Но это была неслучайная случайность. Я принимал всех, потому что знал: вы все неслучайные. Образованный или неуч, законник или вор – мне было все равно. Разве плохо, что мы все – разные? Что такое общая семья?
– Равенство, – сказал анархист.
– Братство, – сказал рыбак.
– Единство, – сказал актер.
– Свобода, – сказал музыкант.
– Послушайте, что я скажу, это важно. – Август прикурил новую сигарету от старой, которую уже докурил до фильтра, – он закурил новую, чтобы огонь всегда был рядом с порохом. – Послушайте, – Август говорил сбивчиво, но мы слушали внимательно, – семья – это и единство, и равенство, и братство. Все вы верно сказали. Но наши отношения меняются каждую минуту – как же сделать, чтобы единство было постоянным? Единство внутри семьи – это долгий путь совместной жизни, а совсем не окончательная форма отношений. Я не хотел перевоспитать никого из вас. Я бы не смог ничему научить, слишком мало знаю. Я хотел, чтобы мы учили друг друга. Семейная жизнь включает в себя споры. И даже ссоры. И даже расставания. Мы можем расстаться, вот как расстаемся сейчас, но мы пребудем единой семьей. Вы не забудете меня, а я буду с вами всегда. Семья – это долгий путь к взаимному пониманию, а не единообразие. Окончательная форма общности пусть будет в казарме, у военных – у них устав; а единство христианское учит нас совсем иному. Единство христианское – это совсем не закон; законы сделаны злыми для злых. Заповеди – не законы; семья – это не поглощение одним многих. А империя – это не путь к единству. Единство – это союз противоречий, пусть так и будет. Поэтому африканец мне так же дорог в семье, как европеец. И европеец вовсе не учит африканца, но принимает его – в то время как африканец принимает европейца.