После гибели отца мать решила перебраться в Москву, подальше от мест, с которыми были связаны печальные воспоминания. Здесь я окончил гимназию и поступил в Московский университет на юридический факультет. Но в 1899-1900 состоялось мое вялотекущее отчисление за участие в студенческих беспорядках. Хотя у меня и была возможность вернуться к учебе, я ей не воспользовался. И не сожалею. Ну какой из меня юрист? Я отправился в Среднюю Азию, где принимал участие в строительстве железной дороги, а потом уехал в Европу. Немного путешествовал, и задержался на достаточно приличное время в Германии, в Мюнхене, но часто наведываясь в Россию. Жил я, главным образом, ваянием и продажей скульптур. Мне также удалось установить прочные связи с различными литературными изданиями в России. Мои статьи, подписываемые различными псевдонимами охотно публиковали. Ценили за оригинальность, нестандартность мышления. Было большой ошибкой не подписывать статьи. Все стеснялся написанного, думал, что когда напишу что-то по истине гениальное, тогда и поставлю свое настоящее имя. Но чем лучше я писал, тем больших, лучших результатов мне хотелось достичь. А время шло... Денег я тоже зарабатывал не много. Я не ремесленник. Бывали у меня психические кризисы, во время которых я совершенно не мог работать. Тогда я начинал голодать, а нервное истощение провоцировало меня на неожиданные поступки. Одно мое посещение известного мюнхенского магазина во время кризиса было замечено Томасом Манном. В художественно переосмысленном и переработанном виде он положил этот случай в основу своего рассказа "Gladius Dei". Самые значительные знакомства в моей жизни - с Валерием Брюсовым и Анной Рудольфовной Минцловой. Оккультные идеи, которые они исповедовали были большим соблазном. Они давали систему мироустройства, абсолютно альтернативную как слишком широко используемой чванливыми филистерами от религии, так и предельно расплывчатой и оптимистичной науке. А чего стоило обещание господства над всем мирозданием! Я завидовал пророческому дару Минцловой, хотел ему научиться. Поэтому я надоедал ей намеками, что неплохо бы не только демонстрировать свои сверхъестественные способности, но и помочь мне их воспитать в себе. Но Минцлова, охотно отвечая на мои вопросы, не передавала мне ничего связного. Как-то она нетерпеливо заметила: "Я могу все изложить для вас, но вы не будете исполнять моих рекомендаций. Только малоспособного можно обучить, великие доходят до всего самостоятельно". Брюсов же обратил мое внимание, на основательно проштудированную им "Оккультную философию" Генриха Корнелия Агриппы из Неттесгейма. С тех пор я все вновь и вновь возвращался к этой книге на протяжении всей моей жизни. Тогда она была источником неисчислимых бедствий для меня. При этом на мои глаза словно легла пелена. Я считал, что все хорошее, что есть у меня - все благодаря Агриппе. Я даже изготовил образок с его портретом, перед которым молился, ставил свечи.
В 1914 я вернулся в Россию, намереваясь отказаться от службы в армии. Я не считал для себя возможным убивать людей только за то, что они родились в другой стране. А с Германией воевать не хотелось особенно, так как я был давним и верным поклонником Эрнста Теодора Амадея Гофмана. Прибыв в Петербург, в первую очередь, чтобы повидаться с Вячеславом Ивановым, я был невероятно поражен и раздавлен, висящей в атмосфере истирией, именуемой тогда "патриотическим подъемом". Народ всех сословий и уровней образования в массовом порядке был настроен показушно-кровожадно. Все рвались в бой. А я нет. Ведь я и прежде ощущал себя изгоем, тем "кто стать никем не смог", "изгнанником, скитальцем и поэтом". Ныне же, казалось, обрывались последние нити, связывающие меня с людьми меня окружавшими. Но все внезапно разрешилось. Меня освободили по состоянию здоровья. Я прожил в Петербурге до января 1916 года, а затем отправился в Киев проведать родственников. Извините, что упускаю подробности моей жизни в Северной Пальмире. Это, разумеется, может представлять значительный интерес для историка культуры, и не исключено, что я напишу мемуары, но не хочу останавливаться на подробностях, не имеющих отношения к Азазеловке. Я и так уклоняюсь в сторону сверх всякой меры. В Киеве моя немногочисленная родня занималась торговлей и пыталась привлечь и меня к этому делу. Но это не для меня. Карл Маркс правильно заметил, что "не обманешь - не продашь". А лгать, как следует, я так и не научился. Однако суть конфликта с моими почтенными родственниками лежала даже не в этом. Мне постоянно указывали, что я нищий и потому никчемный, что мне следовало бы зарабатывать деньги, а не расходовать жизнь на всякую чепуху. Им казалось, что раз у меня нет солидного капитала, то и скульптор, и литератор я никудышный. Разумеется, при первой возможности я сбежал в Коктебель в гости к Максу Волошину, а потом перебрался в Одессу. Проживая там, я несколько раз ездил в Арциз к моему знакомому по Мюнхену. Этого человека звали Герман Штуфе. Происходил он из "степей молдаванских" и имел в Арцизе свой домик. Была у него и прекрасная для тех мест специальность - ветеринар, однако же, Герман был эксцентричен и непоседлив, и при этом очень замкнут и трудно шел на контакт с людьми, много читал разных случайных книг (вкус и критерии оценки у него существенно отличались от принятых в любом обществе) и иногда, попав в компанию очень хороших знакомых, долго и увлеченно читал монологи на самые разные темы.
Герману слышались голоса, но он мало об этом рассказывал. Он сочинительствовал, но показывал свои стихи и рассказы лишь немногочисленным близким людям, словно боясь раскрыть что-то слишком интимное. Оценить его творчество было непросто. Все было слишком ни на что не похоже и выпадало из любого контекста, а потому обычные критерии были неприменимы.
В начале января 1918 года власть в городе захватили большевики. Все как-то внезапно изменилось. На улицах появились люди с какими-то другими лицами. Стало опасно гулять. Продукты быстро исчезли из свободной продажи. В воздухе появилось ощущение ужаса. Большую часть населения охватила какая-то апатия, ощущение полной безысходности. В этой невыносимой ситуации я с несколькими десятками единомышленников решили бежать в близлежащее село, где не будет, или почти не будет советской администрации. Там мы, найдя общий язык с крестьянами, если это возможно, попробуем поселиться, пересидим власть большевиков, убивая всех, кто к нам приходит, подпишем договор с Дьяволом, дождемся вторжения японских солдат. Не знаю. Но жить, как мы жили, было невозможно.