— Обещай, что женишься не позднее чем через год после моей смерти, — говорила Руфина.
— Я буду ждать тебя всю жизнь, — клялся Гогель.
После отъезда Руфины он немедля начал хлопотать о назначении в армию, воюющую с польскими повстанцами. Было, было, где развернуться хирургу в чрезмерно кровавом споре славян между собою.
Империи приходилось несладко: пик польского восстания совпал с газаватом, объявленным Гази-Магомедом на Кавказе. Поляки вытеснили русских из пределов Царства Польского и пошли дальше на восток. Их с превеликим трудом отбросили назад. Неугомонные витии (и с той, и с другой стороны) заходились в истерике, обосновывая историческое право. И были справедливы в своих аргументах: и у тех, и у других это право имелось. Но — оставьте, оставьте...
26 мая (7 июня) в сражении под Остроленкой русские наголову разбили повстанцев. Еще были горы трупов (польских и русских) и массовый героизм (и тех, и других), но судьба кампании решилась. Прошли сутки после того, как в ночь на 8 (20) сентября польское правительство капитулировало. В русских порядках лилось сладкое вино победы, полдороги в Петербург преодолели курьеры с победными реляциями, и поляки выплакали первые слезы неудержимого горя. А Гогель все стоял у операционного стола, кромсая тела тех, кто сутки назад штурмовал варшавские пригороды Прагу и Волю...
[1834] Итальянский воздух содеял то, что оказалось не под силу сонму медицинских светил. Руфина выздоровела, но врачи полагали, что возвращение в край балтийских туманов приведет к возобновлению болезни. Поколебавшись, Михаил Антонович прямо из Италии написал прошение определить его на любую должность в Севастополь или Пятигорск — словом, в места с климатом, близким к апеннинскому, — и получил место ординатора в севастопольском морском госпитале. Когда об этом узнала Мария Павловна, с ней случился обморок и три дня творилось невесть что — она плакала и отказывалась от еды. Но, излив лишнюю влагу, обрела твердость и написала мужу о нежелании покидать Петербург (мотивировалось это интересами младших детей). «Как тебе, Машенька, будет угодно», — черканул Михаил Антонович в ответном послании. И так сложилось, что более им увидеться Бог не судил.
В Севастополь Михаил Антонович и Руфина прибыли морским путем в апреле. С собой везли чемодан писем Гогеля. А Гогель, две недели как переведенный, по личной просьбе, на Черноморский флот, встречал их на Графской пристани. Судно ему пока что не определили, и он числился за штатом, формально будучи приписан к фрегату «Штандарт».
Осенью сыграли долгожданную свадьбу. А в декабре пришло известие о смерти Марии Павловны. Вскоре с оказией доставили письмо Ивана Федоровича Буша, состоящее из двух непохожих частей: в первой он сочувственно интересовался делами Михаила Антоновича, а во второй с нарочитой медицинской холодностью описывал течение болезни Марии Павловны, которая, если исходить из анамнеза, скончалась от неопасного в наше время аппендицита.
[1835] Михаил Антонович пережил жену на несколько месяцев. В августе следующего года он умер на обратной дороге из Петербурга, куда ездил на свадьбу дочери Елены.
Венчание происходило в Преображенском соборе; жених, гусарский поручик Шанцев, был хорош собой и молодцеват, но Михаилу Антоновичу не понравился. Проводив молодых в Гродно, где стоял полк Шанцева, он посвятил несколько недель завершению дел, оставленных еще при торопливом отъезде в Италию; кроме того, устроил памятник на могиле Марии Павловны на Смоленском кладбище — чугунное надгробие с чугунным же крестом и чугунными буквами: «Дорогой матери от неутешных мужа и детей»; в ногах по желанию сына Антона написали: «Memento mori». По возвращении с кладбища младший сын Иван, студент филологического факультета, огорошил сообщением, что поступает на военную службу — и непременно в гусары (вероятно, под влиянием Шанцева). Михаил Антонович долго отговаривал его (с помощью Антона отговорил), однако в глубине души остался доволен самостоятельностью сына (но вовсе не стремлением к военной стезе). Всю ночь перед отъездом в Севастополь он говорил с сыновьями — как будто ни о чем, но обо всем сразу. А утром, уже занеся ногу на подножку экипажа, протянул Антону серебряный полтинник:
— Сохрани!
Возвращался не спеша — иногда просто останавливал возницу у тихой речки, сиживал в тени и без огорчения думал, что жизнь подходит к концу. И судьба откликнулась на эти мысли.