[1855] В мае Николая Васильева привезли в Петербург. Неуверенными пальцами он потрогал личико годовалой дочери, попытался представить, какое оно, да не сумел. Все заслонили кровавое солнце, и яркое серебряное море, и труп в красном мундире, разметавший по склону светлые волосы.
— Все-таки мы их побили, — сказал он себе в утешение, не зная, что в эти самые минуты не забывшие прошлогоднего позора англичане жгут во славу королевы Виктории покинутый жителями Петропавловск.
А шестью днями раньше, 12 (24) мая, французы заняли Керчь. Высадке предшествовала бомбардировка, каленое ядро угодило в купол Николаевской церкви. Пожар потушили, дыру наскоро заделали досками, и на следующий день о. Алексий правил службу, как обычно. Посреди утрени разразилась гроза; дождевая вода просочилась сквозь настил. Священник досадливо вздернул брови, но чтения акафиста не прервал, и, когда добрался до конца, вода уже текла по ликам святых. Он закрыл служебник, спрятал под епитрахиль и лишь тогда заметил французского офицера. Тот стоял в притворе, не сняв головного убора, и внимательно слушал переводчика.
— Господин капитан спрашивает, не нужна ли помощь? — громко, не сходя с места, выкрикнул переводчик, похожий на маленького испуганного воробышка.
— Передайте господину капитану, что помощь не нужна, — ответил о. Алексий. — Мы справимся сами.
И распорядился перенести святые изображения в свой дом.
Поздней ночью, когда он, усталый после тяжелого дня, сидел в одном подряснике и пил чай, в дверь постучали. О. Алексий открыл, по привычке не спрашивая, кто стоит за порогом. На крыльце нетерпеливо переминался с ноги на ногу татарин Гирейка, недавно им самим окрещенный Касьяном.
— Башка, наша татара хотят тебе батюшка резать, сюда идут, — выпалил Гирейка, от волнения путая слова.
— Кто хочет, зачем?
— Сюда идут, башка резать будут, — еще быстрее заговорил Гирейка. — Говорят, царь не будет, султан будет. Попа чик-чирик надо, говорят...
И действительно, в конце улицы послышались выкрики, и заметались в свете факелов тени.
О. Алексий побежал в дом, выхватил из постели попадью, бросил ей в руки полуторагодовалого сына Алешку и вытолкал на задний двор:
— К соседям, к соседям! Проси, чтобы спрятали!
Сам же погасил в доме свечи, кроме тех, что горели в красном углу, и затаился у дверей. Наконец постучали. Он себя не обнаружил. Тогда начали бить ногами и ругаться по-татарски. Он метнулся в комнату за ножом — и обратно к дверям. Раздался звон стекла, в разбитое окно полетели смоляные факелы. Заполыхали скатерть и занавески, пламя побежало по потолку. О. Алексий бросился к сложенным у стены иконам, схватил две доски, вынес через черный ход и — опять нырнул в горящий дверной проем, как в огненную купель, нащупал еще доску и успел-таки выбежать наружу. Борода обгорела, подрясник дымился, в одной руке была икона Николая Угодника, в другой — длинный хлебный нож. Дом за спиной пылал, но с улицы теперь кричали по-французски. Попадья, мало что понявшая, так и стояла, притиснув к животу сына, и причитала; мальчишка сучил голыми ножками, надрывался криком.
Из дыма возник давешний капитан, спросил через того же еще более напуганного переводчика, не нужна ли помощь.
— Мы справимся. — ответил о. Алексий.
Капитан развел руками: дело ваше.
О. Алексий отвел жену с ребенком в дом купца Скорнякова, попросил беречь, а сам исчез среди ночи.
Он появился через три с лишним месяца. Накануне русские затопили остатки Черноморского флота и по наплавному мосту ушли из Севастополя.
Сын его — в партикулярном платье и без бороды — не признал. С предосторожностями минуя французские посты, о. Алексий вывез семью из города, поселил в приморской деревушке у верных людей, а сам скрылся еще на полгода. Занятия его в это время неизвестны. Но что-то заставляет думать, что руки о. Алексия держали нож чаше распятия. После замирения с Англией и Францией он добился исповеди у патриарха, его дело разбирал Синод. Грехи отпустили, но приход в Геническе дали только через шесть лет.
И песочные часы, найденные на керченском пепелище, вновь заняли место на столике под иконами. Если не касаться руками, трещина в лопнувшем стекле была незаметна. [1861; 5622; 1278]