Глава УК (XXIV),
события которой разворачиваются
через двести лет со дня начала нашего повествования
Санкт-Петербург — Мариуполь — Ардаган — Карс — Наурская — Калиновская — Вишенки
[апрель 1872; ияр 5632; сафар 1289] Три метки появилось у нас за двести лет: песочные часы с лопнувшим стеклом в потемневшем футляре с надписью MEMENTO MORI, полтина с круглым личиком Иоанна Антоновича и лягушачья перепонка — мутация, идущая от Готлиба Карла Иеронима по прозвищу Солдатик. Могла быть еще и четвертая — рисованный Иваном Хлябиным портрет Карла псевдо-фон Трауернихта, но он провалился в небытие и вынырнет оттуда нескоро.
Что до перепонки, то носитель ее казак Агафон Петров (потомок не только Солдатика, но и Василия Небитого, Евстигнея Данилина и Трауернихта) — неглупый, рассудительный, не в отца Филиппа Лонгиновича мелковатый, но ладно скроенный малый — с наступлением своей семнадцатой весны встал в строй. Служба не то что в прежние годы — скучная. Замиренные, отодвинутые в заоблачные выси горцы беспокоят мало. Наурские казаки дуреют от безделья, пьянствуют и, как водится, ждут войны с турками.
Пятнадцатилетий сорвиголова Пашка Малыхин (потомок слоновщиков Виспура и Ага-Садыка, гангутского героя Девлета, старообрядцев Копытовых и Малыхиных) о войне так даже мечтает. Он растет без отца, при глухом деде Егоре, и плотницкое дело, которому тот пытается учить внука, постигает без охоты. А зря: крепость Грозная, два с небольшим года назад переименованная царским указом в город Грозный, строится вовсю и плотницкие руки здесь в цене.
Девочка Иман (потомок Осадковских и янычара Махмуда) в двенадцать лет уже невеста. Ее отец Гусейн шахидом не стал, зато сделался в своем ильче весьма уважаемым человеком и выдает Иман, соответственно, за весьма уважаемого человека, торговца пряностями Ахмеда, богача и к тому ж родственника местного каймакама. В доме Ахмеда в Карсе уже есть три жены и не хватает для ровного счета четвертой. А то, что громадный живот не позволяет ему поднять упавшую наземь монету, — это Гусейна не беспокоит.
Другая девочка, десятилетняя Марфа Солдатова (потомок Матвея Смурного, Якова Репьева и, предположительно, Петра Рябцева) из станицы Калиновская, о замужестве еще не помышляет. Младшая в семье, шалунья и любимица отца Василия Поликарповича, когда-то звавшегося Шамилем, она играет в куклы и сама для своих многочисленных старших братьев и сестер вроде обожаемой игрушки.
Ване Васильеву, сыну восьмого Алексия и модистки Анны (потомку многих Алексосов, толмача Ходжи Нефеса, черногорского старейшины Марко Петровича, купца Арутюна, а также Масуда, хозяина белого верблюда), предстоит родиться через десять лет.
Григорий Осадковский (потомок Осадковских, Комаровских, Енебековых, Хлябиных) идет в гору. В двадцать четыре года он владелец бакалейного магазина в Варшаве, близ Уяздовской площади, и думает расширять дело.
А вечный петербургский студент-юрист Михаил Шульц (потомок Иосифа Якобса, Иоахима Галле, Кальвини, Дюшамов, Барабановых, Тальков, Брюнов, Силантьевых, Лысаковых — не забыт ли кто? Ах да: и Шульцев конечно же!) сидит на кровати, с головой накрывшись пледом, в бедно обставленной комнатке окнами на захламленный пустырь и натужно кашляет. Чахотка, выпустившая из когтистых лап Руфину Михайловну Шульц, урожденную Брюн, сполна отыгралась на ее сыне. Михаил знает, что спасение в срочном лечении (да и в том никакой гарантии), но денег нет ни копейки, а гордость не позволяет обратиться к родителям. Вот уже восемь лет, как он порвал с ними и не дает знать о себе. Расхождения его с отцом идеологические.
По приезде в Петербург Михаил снял квартиру на Васильевском: соседом его оказался поляк Мирослав Казимирский, бывший связным между первой «Землей и волей» и центром готовящегося в Польше восстания. При начале польских событий Казимирский отбыл на родину — а через несколько лет его следы обнаружатся на поселении под Иркутском, там он и похоронен. Краткое их знакомство определило всю дальнейшую жизнь Шульца. Друзья Казимирского стали его друзьями. Разговоры вели наисерьезнейшие, главным образом на тему «Что нужно народу?», почитывали в узком кругу «Колокол» и томительно дожидались поголовного крестьянского возмущения. Но манифест от 19 февраля 1861-го стравил пар, всеобщего пожара не случилось, и терпкое вино народничества, перебродив, мало-помалу превратилось — по обстоятельствам — в уксус или спирт. Одни окунулись в обычную жизнь, обзавелись семьями и сделали свои маленькие карьеры; другие, напротив, целиком и полностью ударились в революцию, а знакомец Шульца сын ивановского маляра Сергей Нечаев (от фамилии которого позже отпочковался термин «нечаевщина») и вовсе создал заговорщицкую организацию «Народная расправа».