Потом письма приходить перестали. Шульцы забеспокоились, и Георгий Денисович попросил старого петербургского приятеля прояснить, в чем дело. Полученные сведения ошеломили: в доме на Пряжке теперь жили чужие люди, прежняя хозяйка (Лариса Кондратьевна, надо понимать) умерла, а ее дочь вышла замуж за военного и отбыла с ним в неизвестном направлении. Сгоряча Георгий Денисович собрался ехать в Петербург, но трезвомыслящая Руфина Михайловна его отговорила — и остались старики вдвоем доживать свой век. Тихие, строгие, немного, пожалуй, чопорные и печальные. На Пасху и Рождество устраивали общие застолья с дальними родственниками Руфины Михайловны по материнской линии — Шаповаловыми, у которых когда-то, приехав из Севастополя, купили половину дома; остальное время не общались ни с кем, кроме кухарки. Местное общество считало их заносчивыми и недолюбливало. Они этого не замечали. Казалось, их вообще не трогали никакие события — и даже новую войну с турками они восприняли как мелкое происшествие, не значащее ничего на фоне их собственных потерь.
Второй год на балканских территориях, входящих в Османскую империю, совершались массовые убийства славян. В марте 1877-го шесть европейских держав подписали по инициативе России Лондонский протокол, который обязывал Турцию прекратить геноцид. Но султан требования протокола отверг и распорядился о мобилизации, а также в нарушение предыдущих договоренностей ввел в Босфор военную эскадру. 12 (24) апреля Александр II подписал манифест о войне с Турцией.
Расчет был на быструю победу; главнокомандующий Дунайской армией великий князь Николай Николаевич надеялся через два-три месяца быть в турецкой столице, но отчаянное сопротивление османов опрокинуло эти планы: на Балканах войска завязли под Плевной, а на Кавказе были отброшены на исходные рубежи. Лишь осенью наметился перелом: в октябре в трехдневном сражении у горы Аладжи русские разбили турецкую Кавказскую армию и 6 (18) ноября штурмом взяли Карс, а спустя двенадцать дней сломили оборону Плевны и двинулись на юг через заснеженные перевалы. Турки не ожидали зимнего наступления, их армия рассыпалась, султан в панике воззвал о помощи к англичанам. В середине января 1878-го русская кавалерия вышла к Мраморному морю, а отряд генерала Скобелева занял местечко Сан-Стефано, в двенадцати километрах от Стамбула.
Дальнейшие события напомнили те, что предшествовали Крымской войне. Великобритания ввела эскадру в Мраморное море, и Россия, опасаясь повторения истории, отказалась от взятия турецкой столицы.
[1878] В марте 2-му Горно-Моздокскому полку, весьма отличившемуся на Кавказском театре, приказали возвращаться восвояси. Обстоятельный Агафон Петров приготовился к отбытию загодя: раздобыл арбу с высокими бортами, набил ее доверху и не раз выпил водки с обозниками, чтобы ревностнее следили за имуществом. Самый ценный трофей — часы желтого металла (полагал: золотые) с двумя циферблатами, взятые в Баязете в доме крупного чина, — предусмотрительно оставил при себе. Когда полк выступил на марш, обоз растянулся на полверсты. Казаки ехали весело: потери, понесенные в жестоких боях, уже были оплаканы, а в станицах ждали дома, бани, теплые жены — словом, желанный и заслуженный отдых.
Перед походом Агафон женился, но собственным жильем обзавестись не успел — молодая жена пока осталась при его родителях. С постройкой дома предстоящая жизнь виделась в ясной перспективе: дети, походы, заботы по хозяйству, опять дети, опять походы — а там внуки пойдут... Все четко, словно заранее расписано в небесной полковой канцелярии и скреплено тамошней нерушимой печатью. Ему казалось, что так же жили все его предки и так же будут жить дети и внуки. Кто-то уже все решил за них за всех, и предсказуемость эта Агафону очень нравилась. По-этому те казаки, которые утром не знали, где вечером лягут ночевать, вызывали у него не то чтобы осуждение — но недоумение. Непонятно было, как можно жить, когда нет впереди еще дедами намеченной верной дороги, чтобы вразумительно пройти по ней от рождения до честной могилы. За примерами далеко ходить было не надо: слева от него, то и дело выламываясь из строя, гарцевал на взятой у турка игреневой кобыле переписавшийся в их полк грозненский казак Пашка Малыхин.
Что-то не поделил он со своими прежними товарищами — при шебутном его характере и остром языке это не вызываю удивления. Нелестный слух опередил Малыхина, в полку его встретили настороженно, но он в один час переменил мнение о себе в лучшую сторону. При штурме Ардагана, когда Наурские казаки залегли под плотным турецким огнем, поднялся в полный рост и попер на выстрелы, отмахиваясь от пуль прикладом бердана. По его образцу поднялись и другие; многих турки побили в тот день, но, глядя друг на друга, казаки стыдились прижиматься к земле — так и ворвались в окопы.